— Я разберусь с этим, — говорит он, и его большой палец мягко надавливает на мое плечо. — Но не здесь. И не сейчас.

Я киваю, потому что говорить все еще кажется невозможным из-за кома в горле. Он не ждет большего. Его рука соскальзывает с моего плеча на поясницу и осторожно уводит меня от лееров.

Но мое тело такое слабое.

Ноги снова подкашиваются без предупреждения. Я едва успеваю осознать, что падаю.

Сейбл подхватывает меня.

Его рука обхватывает меня за спиной, вторая подхватывает под коленями одним плавным движением. Я хватаю ртом воздух, когда земля уходит из-под ног, и весь мой вес оказывается в его руках. Тепло его кожи, соприкасающееся с моей, одновременно успокаивает и сбивает с толку. Я вцепляюсь пальцами в ткань на его плечах, словно боясь, что меня отпустят.

Под квартердеком воздух гораздо теплее. Он несет меня по коридору, мимо тюремной камеры. Когда он открывает дверь в каюту, свет заливает коридор перед нами. Фонари мягко раскачиваются в такт движениям корабля, их сияние не оставляет ни одного темного угла. Он входит внутрь и толкает дверь за собой ногой, затем несет меня к кровати и опускает на нее.

Я знаю эту комнату. Это его каюта. Его кровать.

Его руки задерживаются на мне еще на мгновение, прежде чем он наконец отпускает, словно проверяя, устойчива ли я, прежде чем выпрямиться. Некоторое время я просто лежу, глядя в низкий потолок, дыхание неровное и поверхностное. Я все еще чувствую себя так, словно нахожусь вне своего тела, наблюдая за происходящим чужими глазами. Правда давит со всех сторон, настойчивая. Я знаю, что не смогу вечно ее сдерживать, что рано или поздно мне придется опустить щиты и взглянуть в лицо тому, что я совершила. Но не здесь. И не сейчас.

Сейбл садится на табурет рядом с кроватью, наблюдая за мной. Между его бровей залегла глубокая складка. Когда я смотрю в его глаза, облегчение разливается где-то под ребрами, вытесняя то давление, что было там мгновения назад. Он выглядит встревоженным, но его тело больше не напряжено. Когда он тянется за тканью рядом с кроватью и подносит ее к моему лицу, я вздрагиваю, прежде чем успеваю себя остановить.

Он тут же замирает.

— Все в порядке, — говорит он тихим голосом. — Позволь мне привести тебя в порядок.

Я киваю и позволяю векам опуститься, когда прохладная влажная ткань касается моей щеки и носа. Его прикосновения мягки, словно он очищает фарфоровую куклу, которая может разбиться от любого неверного движения. Я пытаюсь сосредоточиться на этом. На простом факте, что он здесь, несмотря на то, что я сделала. Что он не превратил меня в нечто, чем я не являюсь. Что он понимает. Когда я снова открываю глаза, он все еще сидит рядом, с величайшей осторожностью прижимая ткань к моей испачканной кровью коже.

— Как ты себя чувствуешь? — шепчет он, изучая меня с тихой нежностью, какой я не видела с того нашего разговора на маленьком пляже.

Я хочу ответить честно, но как объяснить человеку, что ты чувствуешь, будто тонешь, даже находясь на суше? Правда кажется слишком запутанной, чтобы облечь ее в слова… слишком сложной.

— Как будто я проиграла, — бормочу я, и слеза срывается с моих ресниц. — Как будто я проиграла монстру внутри себя.

Сейбл опускает ткань, его брови слегка сдвигаются к переносице.

— Я никогда не слышал о монстре, — начинает он тихо, — который так переживал бы о своих поступках, как ты, Риса. Ты постоянно проявляешь сочувствие к людям, которые относятся к тебе плохо. Это сила, а не слабость. Я бы сам выбросил его за борт, будь у меня шанс. Я сделал бы это в мгновение ока, если бы увидел, что он хоть пальцем к тебе прикоснулся.

Я смотрю на него, пытаясь понять, почему его слова так на меня действуют. Я знаю, что я сделала, и знаю, что могу сделать это снова, если потеряю контроль. Этого всегда было достаточно, чтобы определить, кто я такая. Но то, как он говорит об этом, заставляет меня взглянуть на себя под другим углом. До сих пор я судила себя только по вреду, который могу причинить, по опасности, которую ношу под кожей. И по тому, чем я не являюсь. По отсутствию хвоста, которое преследовало меня всю жизнь. Но он говорит обо мне так, будто это еще не вся правда. Будто те моменты, когда я выбираю не использовать свою суть, когда я сдерживаюсь, хотя было бы проще этого не делать, значат не меньше.

— Я не хотела его топить, — признаюсь я, зажмурившись, словно пытаясь стереть это воспоминание. — Я просто хотела, чтобы он остановился.

Он медлит.

— Я верю тебе.

От его слов у меня сдавливает горло, и новые слезы катятся по щекам. Он опускает ткань обратно в ведро, а затем обхватывает ладонью мою щеку.

— Ты, — говорит он, вытирая большим пальцем мои слезы, — не монстр. Ты сирена. Сирена с песней и зубами, которая защитила себя от человека, ставшего тем, чего ты так боишься. Монстром.