Несмотря на приказ уйти, отступить внутрь, в относительную безопасность, какое-то чувство в глубине души подсказывает мне, что я должна остаться. Здесь, снаружи, вместе с командой. Прежде чем я успеваю принять хоть какое-то решение, остатки света из Моря Костей поглощает пустота, оставляя нас в абсолютной, всеобъемлющей темноте.

Глава двадцать четвертая

Вместе с темнотой приходит тишина.

Найтгласс проходит среди матросов, раздавая пчелиный воск, и каждый из них грубыми пальцами заталкивает его в уши. Никто не говорит. Никто не смотрит на меня. Я не могу понять, продолжают ли они переваривать то, что я сделала с Крысом, или же грядущая угроза вытеснила все остальное.

Я чувствую их прежде, чем вижу.

Магия в воде несет в себе знакомую тягу, настолько близкую к моей собственной, что грудь сжимается от узнавания. Я медленно подхожу к леерам и наклоняюсь через них, стараясь не перевешиваться слишком сильно. Поверхность под нами вздрагивает, а затем в одно мгновение вновь разглаживается, словно ее ничто не тревожило.

Вдалеке нарастает гул — слабый, древний, едва слышный над самой водой. Я задерживаю дыхание, пока он не перерастает в песню. Сначала звучит один голос, затем присоединяется другой, потом еще один и еще… пока их не становится слишком много, чтобы сосчитать. Они сплетаются воедино, заполняя воздух вокруг корабля, окружая нас своей опасной песней. Я осматриваю палубу в поисках признаков того, что это воздействует на команду. Что воск не сработал так, как они рассчитывали.

Пираты стоят на своих местах. Некоторые слегка покачиваются в такт движению «Ноктиса», застряв где-то между реальностью и трансом. Другие стоят неподвижно, сжав челюсти и кулаки, и лишь воск в ушах удерживает их на ногах. На меня, как на сирену, их песня не действует, но на них — еще как.

— Уходите внутрь! — кричу я, и мой голос эхом разносится по палубе. Я не знаю, слышат ли они меня из-за пения или через воск, но это все, что я могу сделать.

Они медлят, затем начинают двигаться, уводя охваченных песней товарищей под квартердек, в каюты. Я выдыхаю, не осознавая, что все это время сдерживала дыхание, пока палуба постепенно пустеет. У штурвала остается только Грим, его глаза устремлены в темную воду впереди.

Даже с залепленными ушами сопротивляться песне нелегко. Я вижу это по нему: его внимание то ускользает, то возвращается, словно он борется за что-то, что постоянно ускользает из его рук. Пытается удержать сознание. Позади него стоит темная фигура, руки за спиной. Он кладет одну руку на плечо Грима, словно подбадривая его. Грим вздрагивает от прикосновения, но не оборачивается. Его угольно-черные глаза находят мои, и я узнаю в нем своего призрака.

Я слегка киваю ему, и он отвечает тем же, не проронив ни слова.

Вода снова волнуется, на этот раз ближе. Я еще раз перегибаюсь через перила и вглядываюсь в темноту.

Будь храброй.

Голос моей матери всплывает в памяти, словно воспоминание, поднятое из глубин сознания. Я расправляю плечи. Я не боюсь своих сородичей и не позволю им растерзать этот корабль.

— На этом корабле есть ребенок! — кричу я в пустоту, и гнев горячей волной разливается в груди. Я знаю, они слышат меня. — Отступите. Дайте нам пройти.

Пение запинается и обрывается так внезапно, что мой пульс подскакивает. На краткое мгновение мне кажется, что они действительно позволят нам пройти. Но песня вспыхивает вновь, громче, чем прежде. Сильнее. Я сжимаю пальцы в кулаки, глубоко вдыхаю носом и заставляю себя стоять твердо.

Бах.

Люк позади меня с грохотом распахивается и бьется о палубу. Кто-то спотыкается на ступенях и падает на доски, хватая ртом воздух, ладони плашмя прижаты к дереву.

Он поднимает взгляд.

— Ларк, — шепчу я, уже бросаясь к нему. У него нет ни единого шанса против песни сирен темных вод. Они слишком могущественны. Слишком властны.

Его глаза дико мечутся, скользя по фонарям, словно не могут ни на чем сфокусироваться. Он дышит слишком часто, дыхание перехватывает в горле, на щеках блестят слезы. Когда ему наконец удается сделать полноценный вдох, он срывается на рыдание.

Он в ужасе.

Я опускаюсь на колени и прижимаю его к груди, обхватывая руками его дрожащее тело.

— Тш-ш, — говорю я, перебирая пальцами его волосы. — Все хорошо. Я здесь.

Я бросаю взгляд на открытый люк, а затем на квартердек. Найтгласс не последовал за ним, что тревожно, учитывая, как сильно он обычно оберегает сына.

— Ничего не хорошо, — всхлипывает Ларк, вцепляясь в ткань моего платья. Его слова вызывают слезы и у меня. В этот момент я понимаю, почему они нас боятся. Почему пираты видят в моем роде неких врагов. Сирены не знают милосердия. Они не отступают.

— Мне плохо, — шепчет он. — Что-то не так.

Не выпуская его из объятий, я проверяю его уши. Воск на месте, уши надежно защищены. Хвала морям, даже думать не хочу, насколько хуже ему было бы без него. Осторожно я веду его к ближайшей бочке и сажусь рядом. На бочке стоит фонарь, отбрасывающий небольшой круг света, который едва пробивается сквозь тьму, обступившую нас со всех сторон.