— Ты в безопасности, — тихо говорю я, хотя не уверена, слышит ли он меня вообще. Я провожу большим пальцем по его щеке, предлагая слабую улыбку, надеясь убедить его, что все будет хорошо.

Его брови хмурятся, он едва заметно кивает, но глаза продолжают блуждать мимо меня, к границам света. Каждый раз, когда фонарь качается, его плечи снова напрягаются.

И тут я замечаю.

Когда фонарь сдвигается, тень бочки вытягивается и скользит по палубе, так же как и моя. Но тень Ларка не следует за ними. Она застывает у его ног — темнее остальных, неподвижная, несмотря на игру света. Нахмурившись, я опускаюсь ниже, чтобы рассмотреть ее внимательнее.

Тень Ларка дергается. Она не подчиняется качке корабля, не движется за фонарем и даже не имитирует движения самого Ларка. Она живет собственной жизнью. Я крепче сжимаю его плечо и притягиваю ближе, пытаясь утешить, в то время как страх пробирается и в мою душу.

Это не имеет никакого отношения к песне сирен.

Холод разливается у меня в животе, когда фигура у его ног начинает истончаться, вытягиваясь вверх и медленно отделяясь от его сапог. Ларк издает судорожный вдох, его пальцы впиваются в мой рукав, все тело снова каменеет.

— Нет, — шепчет он, и в его голосе нарастает паника. — Нет, нет, нет…

Тень медленно приподнимается, словно колеблясь, будто не уверена, позволено ли ей отделиться или нет. Она вырастает прямо из досок, удлиняется, обретая форму, пока наконец не замирает перед нами. В облике мальчика, очень похожего на того, что прижался к моему боку. Его более темный контур. Края фигуры дрожат, как дым в неподвижном воздухе, подернутые слабым серебристым оттенком.

Ларк издает надломленный звук.

— Я не… — его дыхание сбивается, когда он находит мои глаза — широко открытые, полные первобытного ужаса. — Мне так плохо.

В нем теперь есть что-то иное. Его глаза кажутся более пустыми, чем прежде — полный контраст с тем увлеченным и по-настоящему пылким пиратом, которого я успела узнать.

Я прижимаю его к себе сильнее, одна моя рука скользит к его затылку, и в этот момент я чувствую, что единственное, чем могу утешить его, — это быть рядом. Когда я поднимаю взгляд на фигуру, стоящую перед нами, я наконец осознаю. Тень медленно моргает, словно собственное существование тяготит ее так же, как и Ларка.

Они не призраки.

Они — тени.

И они принадлежат команде.

Эта мысль рассыпается на дюжину других, прежде чем я успеваю ее остановить. Проклятие, о котором я так и не узнала. Добрый призрак. Сейбл. Фонари, которые, кажется, следуют за ним повсюду. Я отгоняю эти мысли, пока Ларк рыдает рядом со мной. Что бы все это ни значило, я разберусь с этим позже.

— Посмотри на меня, — шепчу я, и мой голос остается твердым, даже несмотря на то, что грудь сжимается от боли. — Ты здесь. Ты дышишь.

Тень смещается рядом с нами, и мой пульс подскакивает в ответ. Сирена внутри меня встрепенулась, когда тень начала бродить по палубе, словно кого-то ища. Я возвращаю внимание к Ларку. Он смотрит на свою тень, его лицо уже покрыто потом. О, моря, должно же быть что-то, что я могу сделать, чтобы помочь ему.

Идея ударяет меня, как порыв штормового ветра. У меня есть способность успокоить его — сила, чтобы сделать это. Дрожащими руками я извлекаю воск из его маленьких ушей и откладываю в сторону, на доски, на случай, если он снова понадобится. Он смотрит на меня, все еще заметно потрясенный, а я дарю ему мягкую улыбку.

— Я спою тебе песню, — шепчу я. — А ты сосредоточишься на мне. Только на мне. Не поддавайся зову сирен, понимаешь?

Он колеблется, и глубокая складка залегает между его светлых бровей. В его глазах проступает нечто мягкое, и он коротко кивает мне. Я беру его ладони в свои и поглаживаю их большим пальцем, прежде чем сделать медленный вдох. Гул за ребрами оживает, и я подавляю им разгорающийся в животе пожар страха. Я знаю, на что способна, если не буду осторожна. Вспышкой в сознании проносится образ Крысы, ослепительно яркий: он в трансе перелезает через перила, а затем — пустое, мертвое пространство, откуда он сорвался. Но в этот раз я буду полностью контролировать ситуацию.

Я полностью контролирую себя.

Я высвобождаю лишь одну нить своей силы и позволяю гулу звучать в полную мощь. Глаза Ларка расширяются от узнавания, когда звук проникает ему в уши, и мышцы его лица почти мгновенно расслабляются, перетекая в покой. Гул превращается в песню. Я хорошо помню слова, ведь мама часто напевала мне эту колыбельную, когда я не могла уснуть.