Я делаю вдох, водружаю шляпу себе на голову и ступаю на сходни. Дерево скрипит под моим весом, пока я молча иду к кораблю и к нему. Достигнув его стороны, я на секунду замираю. Краем глаза я замечаю, как уголки его губ трогает улыбка.

— В любом случае, на тебе она смотрится лучше, рыбка, — шепчет он мне на ухо. Я закатываю глаза и прохожу дальше на палубу.

Я не оглядываюсь, но мне и не нужно: я знаю, что его взгляд прикован ко мне.

Глава двадцать вторая

«Ноктис» стонет в предвкушении под моими ногами.

Сейбл у штурвала.

В том, как он держится, нет ни тени сомнения. В его теле, в его голосе нет никакой нерешительности. Он определенно пришел в себя после той версии самого себя, которая потеряла контроль и ослабила шнуровку моего корсажа. Он держит штурвал так, будто он создан для его рук: плечи расправлены, взгляд устремлен вперед.

Я прохожу по палубе к квартердеку, держась ближе к леерам. Когда я прохожу за его спиной, Сейбл на мгновение бросает взгляд в мою сторону.

— Отдать швартовы, — произносит он ровным голосом.

Команда четко прорезает шум гавани. Канаты один за другим освобождаются, и причал медленно, словно нехотя, отдаляется, прощаясь с нами.

— Осторожнее, — добавляет Сейбл, уже подправляя штурвал. — Не посадите ее на скалы.

Над головой с хлопком разворачивается парус, ловя ветер. «Ноктис» накреняется, затем выравнивается, и его нос разворачивается прочь от выхода из гавани.

Голос Сейнта раздается с середины палубы, он рявкает на двоих матросов, которые всё еще затаскивают на борт последние куски древесины. Кто-то смеется. Другие тихо ругаются себе под нос.

Остров начинает уплывать назад. Сначала доски причала, затем скопление зданий и зазубренная линия скал, охраняющих пляж. Я смотрю до тех пор, пока остров не превращается в крошечный камень, торчащий из воды — такой же, каким он был, когда мы прибыли сюда два дня назад.

Сейбл выпрямляется у штурвала, его глаза сужаются, глядя на открытую воду, пока «Ноктис» рвется вперед, чисто разрезая темное море.

Остров полностью растворяется в тумане.

Я делаю медленный вдох носом. Соленый воздух наполняет мои легкие. Сирена внутри меня спокойна, она спит под моей кожей, и это заставляет меня верить, что я на верном пути. Пересекая палубу, я стараюсь никому не мешать. Большинство матросов даже не смотрят в мою сторону. Другие кивают или даже выдавливают из себя что-то похожее на намек на улыбку. Но есть и такие, как Крыса.

На другом борту он прислонился к леерам, уперев один сапог в палубу. Руки скрещены, поза расслабленная, почти небрежная. Он даже не удосуживается отвести взгляд, когда наши глаза встречаются. В его глазах нет любопытства. Только ненависть. Голая, неприкрытая ненависть.

Его взгляд буравит меня, пока моя грудь не становится тяжелой от его веса. Я заставляю себя стоять неподвижно, расслабив плечи. Крыса не двигается. Он лишь смотрит, его тень растянулась у ног на свету.

Что-то внутри меня вибрирует, словно натянутая струна. Это сирена. Она встрепенулась, теперь она настороже, реагируя на угрозу передо мной.

Жестокий.

Я первая отвожу взгляд, поворачиваясь обратно к морю. Я чувствую, как он смотрит мне в спину, пока я ухожу. Когда я дохожу до носа корабля, я прислоняюсь к леерам и позволяю глазам блуждать по неровной поверхности воды. Я заставляю себя дышать глубже, позволяя соленому воздуху снова наполнить мои легкие. Мне не нужно видеть свои глаза в отражении воды, чтобы знать: они затуманены и белы.

В темной воде легко разглядеть серебряную нить, ведущую нас к неизведанным морям. Я отвлекаю себя тем, что прослеживаю каждое ее движение под волнами. Теперь она кажется поспешной, почти неистовой, перескакивая с гребня на гребень.

И всё же сирена внутри меня не успокаивается. Она бодрствует, тихо вибрируя где-то под моими ребрами. Я знаю, что это лишь вопрос времени, прежде чем она окончательно сорвется.

Часы тянутся медленно, увлекая меня в самую середину бесконечной ночи. Песни и топот команды над

головой затихли, и теперь слышен лишь мерный плеск воды о борт. Лежа в гамаке и пытаясь уснуть, я размышляю: не лучше ли найти призрака? Возможно, он рассказал бы мне о проклятии больше, раз уж Сейбл так неохотно говорит об этом. Я приподнимаюсь, перекидываю ноги через край, ставлю их на деревянный пол и на цыпочках направляюсь к лестнице. Готова поспорить, он на палубе.

Приоткрыв люк наполовину, я выглядываю наружу, осматривая палубу. Лунный свет заливает доски и перила темными оттенками фиолетового и синего. Он ложится тонким сиянием на волны, превращая их гребни в серебро, прежде чем они рушатся и растворяются в море.

Я толкаю тяжелую деревянную створку и выхожу на палубу. Осматриваю доски, леера, мачту — и вздыхаю, не обнаружив его.

Никакого призрака.