Затем на меня ложатся другие руки, прохладные и твёрдые. Мама. Её запах сушёных трав прорезается. «Дыши, Бринн», — командует она, её голос — низкий, твёрдый якорь. «Дыши со мной. Сейчас».

Я не помню, как оказалась с кладбища в лазарете, но прихожу в себя на узкой койке в тихой боковой комнате. Резкий, чистый запах антисептика заменил сырую землю. Мама сидит рядом, её рука лежит у меня на лбу, большой палец медленно, успокаивающе выводит круги на виске.

«Она ушла», — выдавливаю я, голос хриплый. «Хелена. Будто что-то… забрало её».

Выражение лица мамы напрягается. «Не знаю, дорогая. Никто по-настоящему не понимает духовное царство. Мы просто учимся жить с тем, что оно даёт… или забирает». Интересно, думает ли она об отце, о том, как он исчез и даже в духовном облике не нашёл дороги назад к нам. Она тихо прочищает горло, будто пытаясь взять себя в руки. «Но, Бринн… три духа? Все это время ты была связана с тремя?»

Я могу только кивнуть, от движения пульсирует голова.

«Почему ты мне не сказала?»

Я пожимаю плечами. «Решила, что мне можно иметь, ну, одну вещь, которая только моя… Это место по сути — сверхъестественный аквариум, все следят за каждым движением друг друга круглосуточно».

Она долго выдыхает, затем поднимает меня, обнимая. Я прижимаюсь к ней, пряча лицо в её плече. Вдыхая её запах, слёзы, о которых я не подозревала, наконец катятся.

У неё за спиной я вижу Иезекииля и Ангуса. Они застыли в ногах у моей койки, словно самый депрессивный комитет по встрече. Их призрачные формы невесомы, но они здесь. Они молчат, но их скорбь — ощутимая тяжесть в комнате… особенно скорбь Иезекииля, мужа Хелены. Я почти чувствую его холодное, тяжёлое одеяло горя. Они тоже потеряли её.

Мама держит меня, кажется, часами, хотя часы на стене показывают, что прошло всего пятнадцать минут. Боль ослабла с уровня «я-умираю» до более привычного «меня-всё-достало».

И последние слова Хелены продолжают крутиться в голове на повторе. «Плоть к плоти… душа к душе… Дракон и темнокров… станут одним».

Звучит как безумие. Полное, абсолютное безумие. Но ведь её буквально вырвали из существования, чтобы доставить это послание… так может, мне стоит прислушаться?

Тем временем совет будет обсуждать стратегии. Эсми станет готовиться к, скорее всего, самоубийственному ритуалу. Дейн попытается вразумить мир, который понимает только насилие. А я буду сидеть здесь, зализывая рану, которую никто другой не видит.

Нет. Не буду.

Оцепенение начинает отступать, сменяясь холодной, острой ясностью. Горе — это роскошь. Хелену не для того вырывали из существования, чтобы я рыдала в лазарете. Она пыталась сказать нам что-то жизненно важное… и, возможно, просто возможно, я должна ей доверять. Или, по крайней мере, дать ей презумпцию невиновности. Что-то, чего совет, в своей бесконечной, упрямой мудрости, вряд ли сделает.

Боги ведают, всей этой ситуации нужен другой взгляд.

Но сначала мне нужно навестить кое-кого.

Я вырываюсь из объятий мамы, моя решимость крепнет. Её глаза вопросительно изучают мои, улавливая внезапную перемену.

«Мне нужно в темницы», — говорю я твёрдым голосом.

Она хмурит брови. «Бринн, тебе нужно отдохнуть---»

«Нет», — говорю я, спуская ноги с койки. Комната на секунду плывёт, но я удерживаю равновесие. «Мне нужно поговорить с Чедом». И, возможно, на этот раз действительно выслушать то, что он скажет.

Пока я иду обратно в темницы, затяжной шок в академии — это низкое гудение, которое я буквально чувствую сквозь подошвы ботинок. Люди снуют мимо, их лица искажены страхом и решимостью. Но я прохожу сквозь всё это, как призрак. Иезекииль и Ангус следуют за мной, их призрачное присутствие по-прежнему — безмолвная, скорбная тяжесть.

Спускаюсь по каменным ступеням обратно в холод. Два мёртвых тела чистокровных убрали, но воздух всё ещё густ от металлического привкуса их ужаса. Чед находится точно там, где я его оставила, стоя у прутьев своей камеры. Он наблюдает, как я приближаюсь, его выражение лица нечитаемо.

Я останавливаюсь перед ним, холодное железо прутьев — резкая черта между нами. Я поднимаю руку, разжимая пальцы, чтобы показать лежащее на ладони кольцо Ротмира. Его взгляд приковывается к нему.

«Поводок», — говорю я, голос бесстрастный. «Так ты его назвал».

«Именно», — подтверждает он, его голос тих.

«И ты отдаёшь его мне».

«Да».

Я перевожу взгляд с кольца на его лицо, ища ложь, подвох, скрытый пункт в этом безумном контракте. Нахожу лишь глубокую, всепоглощающую усталость. С решением, которое кажется одновременно безрассудным и необходимым, я надеваю кольцо на средний палец правой руки.