Он не предлагает оправданий. Не пытается защищаться.

«Прости, Бринн, — говорит он, его голос тихий, почти теряющийся под звуками с другого конца коридора. — За всё».

«Извинение — всего лишь слово, — тихо говорю я, мои руки сжимают холодные прутья. — Я знаю». Он встаёт и подходит к передней части камеры, останавливаясь в недосягаемости вытянутой руки. «Я знаю, слова бесполезны. Так что… я предложу кое-что другое». Он достаёт из кармана серебряное кольцо, украшенное крошечными рубинами и сапфиром. Я хмурюсь, когда он просовывает его сквозь прутья, предлагая мне.

Я просто смотрю на него.

«Я срезал его с пальца Ротмира, — говорит он. — Это то, как он контролировал меня. Это чародейская узда, связанная с моей… другой половиной. Пока оно у меня, он не может напрямую мной управлять. Но это больше, чем просто кольцо». Он подталкивает его ближе. «Тот, кто носит его, держит поводок. Он даёт вам тот же контроль, что был у него».

Мои пальцы смыкаются вокруг кольца. Оно холодное и тяжёлое. Инструмент? Оружие? Цепь? Я сглатываю.

«Это единственный способ, который я знаю, чтобы доказать, что моя верность больше не с ним, — продолжает Чад, его взгляд твёрдый и прямой. — Оно ваше. Доверяйте мне. Не доверяйте мне. Но это правда». Он делает паузу, и я слышу ещё один влажный, сдавленный крик издалека. «И моё предложение поговорить всё ещё в силе».

Я смотрю с его, казалось бы, искреннего, усталого лица на кольцо в моей ладони. Ключ… испытание? Извинение, обёрнутое в серебро и древнюю магию. Признание того, кем он является: шпион, полу-демон, человек, который общается через рычаги и секреты. Но это также кажется отчаянным актом доверия.

Я сжимаю кулак вокруг кольца, острые края оправы впиваются в ладонь.

«Я подумаю об этом, — говорю я и поворачиваюсь к нему спиной, прежде чем он сможет увидеть конфликт, борющийся на моём лице.

13

ЭСМИ

Крики наконец прекращаются, сменяясь влажным, булькающим звуком, который каким-то образом хуже. Бринн возвращается к моей стороне, её лицо бледное. Мгновение спустя Бизу выходит, вытирая пятно крови с челюсти тыльной стороной ладони.

«Они мало что знали, — докладывает он, его голос ровный. — Строго по принципу "необходимо знать". Их приказы были выпустить все три снаряда с разных углов. Прощупать слабости. Увидеть, где они могут нанести наибольший урон». Он бросает взгляд в камеру на сломанного человека, рыдающего на полу. «Это была миссия камикадзе».

Я делаю шаг вперёд, мои ботинки бесшумны на камне, и заглядываю в камеры. Оба мужчины в сознании, их тела изувечены, но разумы целы. Это важно. Их глаза, широкие от боли и ужаса, следят за моим каждым движением.

«Миссия камикадзе, — повторяю я, слова холодные и точные. — Вы пришли сюда с высокими ожиданиями смерти». Я смотрю с одного мужчины на другого, позволяя тишине растянуться. «Вы и понятия не имеете, насколько хуже вам будет. Камикадзе умирает с миссией. Быстрая, чистая смерть в служении вашему делу».

Я останавливаюсь перед первой камерой, мои пальцы касаются холодных прутьев. «Вы двое провалились. И мы не благосклонны к актам войны. Вы не умрёте быстро. Вы не умрёте очень, очень долгое время».

Бринн неловко ёрзает позади меня. Я игнорирую её. Это мой долг. Это наш путь.

«У нас есть целители, — продолжаю я, мой голос спокойный, клинический шёпот. — Они могут поддерживать тело живым гораздо дольше, чем оно должно жить. Мы будем заживлять ваши кости ровно настолько, чтобы их можно было сломать снова. Мы будем держать ваш разум острым, чтобы вы могли ценить каждый отдельный момент. Ваша боль… ваш ужас… это ресурсы, которые мы можем использовать — ресурсы для нас. Они могли бы даже помочь питать наши чары. И, возможно, мы перевели бы вас на полный день в Стимулус-Аннекс, где мы тренируемся, чтобы превращать ощущения в заклинания…»

Мужчина во второй камере начинает рыдать, густые, безнадёжные звуки, эхом разносящиеся в подземелье. Первый просто смотрит, его фанатизм наконец потушен, заменён зарождающимся, сокрушающим душу ужасом.

«Есть другой путь, — предлагаю я, слова — щель ложной милости. — Более быстрый конец, или новое начало, в зависимости от того, как посмотреть. Мы — духовный народ. Мы верим в святость души. Вы можете предложить свою нам. Добровольная жертва нашей духовной сети. Это будет… другой вид существования. Но ваши страдания закончатся. Выбор за вами».

Мужчины смотрят на меня, их глаза умоляют. Долгая, мучительная смерть, питающая нашу магию, или быстрый, окончательный выход. Небольшой выбор.

«Я принимаю, — хрипит первый, его голос сломан. Второй просто судорожно кивает, слёзы и сопли размазываются по его окровавленному лицу.

Я киваю. Дело сделано. Я поворачиваюсь лицом к ним обоим, становясь между камерами. Я поднимаю руки ладонями наружу и начинаю древние слова, призыв, который формализует предложение. «Вы ли, в здравом уме и сломанном теле, добровольно предлагаете…»