Мне не дают закончить.

Каменный пол под моими ногами становится ледяным. Воздух потрескивает, и руны сдерживания на камерах вспыхивают яростным, серебристо-чёрным светом. Прежде чем кто-либо успевает среагировать, из стен извергаются щупальца чистой тени, пронизанные мерцающей духовной энергией. Это не призраки; это сырая, голодная сущность самой сети.

Щупальца взмывают, игнорируя прутья, словно их нет, и врезаются в ясную кровь. Мужчины кричат, высокий, тонкий звуок, который обрывается, когда энергия обволакивает их. Их тела корчатся, выгибаются в невозможных углах, пока свет и тень высасывают их. Я смотрю, ошеломлённая, как их формы словно высыхают, их жизнь, их сущность, их самые души вытягиваются из них яростным, безмолвным потоком.

За секунды всё кончено. Щупальца втягиваются, растворяясь обратно в камень. Свет гаснет. Всё, что остаётся в камерах, — это две пустые оболочки, сморщенные и серые, их лица застыли в маске ужаса.

Мои руки всё ещё подняты, последние слова ритуала мёртвы на моих губах.

Я никогда такого не видела. Никогда не видела, чтобы сеть действовала сама, с таким… голодом. Должно быть, она голодает, отчаянно пытаясь восстановить урон от атаки. Интересно, пригласила ли она уже Старейшину Фэрроу.

Я опускаю руки, странное чувство оседает в груди. Я могу это почувствовать. Тонкий сдвиг в атмосфере подземелья. Низкий гул чар стал на долю сильнее, воздух немного менее разрежённым. Сеть исцеляется, питаясь свежими духами, которые я только что ей дала.

Хорошо.

Я отворачиваюсь от камер, чувствуя, как тяжесть только что произошедшего оседает в моих костях, словно холодное железо. Сеть накормилась. Мы получили силу от их жертвы. Это жестокая арифметика нашего выживания.

Бринн смотрит на меня, её лицо — маска тихого ужаса, но я не могу сейчас заниматься её деликатными чувствами. Это война. Ужас — это роскошь, которую мы не можем себе позволить.

Также не могу я встретиться с тем другим ощущением — тем, что жжёт между лопаток. Глаза Дейна, наблюдающие за мной.

14

ЭСМИ

Мои ботинки отдаются звоном по каменным ступеням, когда я покидаю холодные объятия подземелья. Мне нужен воздух, не заражённый смертью и пытками.

Моя мать ждёт наверху лестницы, скрестив руки. Когда я достигаю её, она кладёт твёрдую руку на моё запястье и направляет меня прочь от главной магистрали, вниз по тихому, редко используемому коридору, ведущему в её кабинет.

Учитывая, что она главный аптекарь лазарета ковена, он довольно маленький. Круглая комната заставлена книгами, загромождая пространство ещё больше, и воздух пахнет старой бумагой, сушёными травами и пчелиным воском. Одно большое окно выходит на внутренние сады, где зимние бледные розы цепко держатся за свои шипы.

Она закрывает дверь, защёлка с тихим щелчком, и звуки академии — далёкие крики и гул магии, пока люди бросаются на ликвидацию последствий, — затихают.

«Ты многое пережила, Эсми, — говорит она, её голос тихий. Она жестом указывает на потёртое кожаное кресло у окна. — Садись».

Я остаюсь стоять. «Я в порядке. Нет времени».

«Не лги мне, Эсми». Её голос резкий, но не холодный. «Ты что угодно, только не в порядке».

Я сглатываю. «Сейчас не нормальные времена».

Я подхожу к окну, глядя в сад. Розы выглядят как замёрзшие брызги крови на сером камне.

«Духовная сеть была ненасытна, — говорю я. — Отчаянна… как и все мы».

Моя мать подходит, чтобы встать рядом со мной, её отражение бледный призрак в стекле. «Потерпи меня. Я не прошу времени. Я прошу тридцать секунд, в течение которых ты не будешь притворяться, что сделана из железа. А теперь садись и позволь мне тебя осмотреть».

Я знаю, когда не стоит спорить с матерью. Мои плечи опускаются, и я опускаюсь в кресло. Кожа скрипит под моим весом, прохладная и гладкая.

Она смотрит на меня, её выражение нечитаемое, пока я снимаю верхние слои одежды, пока на мне остаётся только бюстгальтер. Воздух в комнате прохладный, мурашки бегут по рукам. Я чувствую себя обнажённой, не только физически, но словно она может видеть изношенные края моей души.

Её руки такие же, какими я помню их с детских осмотров — прохладные, сухие и нежные. Сначала они находят точку пульса на моём запястье. Её большой палец прижимается, и её брови почти мгновенно хмурятся. Она держит эту позицию долгое, безмолвное мгновение, её глаза закрыты, словно она слушает историю, которую может рассказать только моя кровь.

«Твой пульс слишком быстрый, — наконец бормочет она, её голос напряжённый. — И твоя температура… ненормально высокая».

Я ничего не говорю. Я знала, что она это почувствует. Чужой жар, который теперь живёт во мне, низко горящая сила, не принадлежащая мне. Его.