Она вздохнула и еще несколько мгновений продолжала танцевать, прежде чем ответить.

— Просто... это была особенная песня для моих родителей.

Я прислушался к тому, что играло. Узнав «Stand by Me» Бена И. Кинга, я спросил:

— Хочешь рассказать об этом?

На какое-то время она опустила голову, словно завороженная своими туфлями. Песня продолжала звучать вокруг нас, и, пожалуй, впервые в жизни я вслушался в слова. Когда Адди снова подняла на меня взгляд, в нём было смятение.

— Моя мама… Она обожала музыку. Знаю, так говорят о многих, но для нее всё было иначе. Музыка была частью ее существа. Она нуждалась в ней, чтобы жить, так же сильно, как в воздухе. — Ее голос звучал тихо, почти шепотом. — И было несколько песен, которые имели для неё особенное значение. Была одна песня Синди Лопер, от которой она смеялась каждый раз, когда слышала ее. Правда, она так и не призналась мне, что именно в ней было смешного. Когда я спрашивала, она просто пожимая плечами и тихонько посмеивалась про себя.

Я усмехнулся, вспомнив тот случай, когда зашел в дом и застал Адди прищелкивающей пальцами в такт какой-то поп-песне. Она, вероятно, и понятия не имела, насколько сильно была похожа на мать. И насколько она сама была особенной.

— А эта, — продолжила она, указав на потолок, — была еще одной из тех самых песен. Под нее они с отцом впервые танцевали в школе. И у них было что-то вроде неписаного правила: как только она начинала звучать, они должны были бросить все дела и танцевать вместе. — Она просияла, глядя на меня. — И неважно, работали ли они в саду, ходили по магазинам или готовили ужин. Они просто останавливались и танцевали.

— Твои родители, кажется, были отличной парой, — сказал я.

Улыбка, которую она мне подарила, была одновременно теплой и горькой.

— Самой лучшей.

Она глубоко вдохнула, и улыбка исчезла с ее лица.

— Но теперь, когда ее нет, отец больше не встает на танец. Он даже никак не реагирует на эту песню, будто она никогда ничего для него не значила.

Она снова опустила голову мне на плечо, и я переложил руки с ее бедер ей на спину, нежно поглаживая. Я закрыл глаза, и мы продолжили танцевать, слушая последние аккорды песни.

Когда я сжимал ее в своих объятиях, до меня дошло: я хотел именно такой любви для неё. Я понятия не имел, были ли у неё парни раньше или была ли она когда-либо влюблена, но я хотел, чтобы она это почувствовала. Я хотел, чтобы у неё было всё.

— Я не думаю, что для него это когда-нибудь могло ничего не значить, — прошептал я ей в макушку. — Может, это просто единственный способ, который он нашел, чтобы унять боль.

Когда мы закончили танцевать, она отстранилась и приподнялась на цыпочки. У меня перехватило дыхание, когда она, казалось, замешкалась — ее губы были чертовски близко к моим. Я выдохнул — то ли с облегчением, то ли в ярости, сам не уверен, — когда они коснулись моей челюсти, прежде чем она направилась обратно к своему столику.

Я собирался присоединиться к ней позже, но мне нужна была минута, чтобы остыть. Направляясь к бару, я заказал виски со льдом.

Пока я осушал свой бокал, я поймал себя на мысли, что вполне могу понять ее отца. Момент, который мы только что разделили, навсегда запечатлелся в моей памяти. И если бы я знал, что больше никогда не увижу Адди, я бы не смог слушать эту песню, не чувствуя, как мой желудок скручивается от боли.

Кажется, я никогда не рассказывала тебе о том единственном разе, когда я была влюблена.

Это было недолго, но это значило для меня всё. Мое сердце никогда не чувствовало себя более наполненным, чем в те месяцы, что мы были вместе.

Ты, вероятно, помнишь истории, которые я рассказывала тебе о двух годах работы в Индии. Но чего ты не знаешь, так это истории о том, как я встретила единственного человека, укравшего моё сердце. Пришу.

Она была прекрасна: ее иссиня-черные волосы сияли на солнце, словно черный алмаз, а глаза были теплого карего цвета, как чистейший шоколад. И она заставляла меня смеяться. О, как же она заставляла меня смеяться! Мы познакомились в клинике, где я работала в свой первый год с "Врачами без границ", и проводили вместе почти всё наше время. Она была моим лучшим другом. А еще она была тем человеком, благодаря которому я осознала: то, что я чувствовала к мужчинам, и близко не стояло с тем, что я чувствовала к ней.

Мне жаль говорить тебе это, но у этой истории нет счастливого конца. В то время я была слишком напугана, чтобы признаться в своих чувствах — и ей, и самой себе. Поэтому, в конце концов, я покинула страну, так и не сказав ей, что я чувствовала. Я больше никогда о ней не слышала.

У меня не так много сожалений в жизни, но это — самое большое из всех. Я умру, так и не сумев сказать ей, что любила ее, или спросить, любила ли она меня в ответ. Хотя, по крайней мере, в этом неведении я могу уйти, воображая, что так оно и было.