Однажды Элоуэн спросила его:

— Хочешь подержать их?

Он уставился на неё. В панике. Потом посмотрел на свои человекообразные руки. А если он уронит их? А если когти зацепят их кожу? А если его огонь, древний и глубокий, как магма, окажется слишком силён для их нежных тел?

И он покачал головой, хотя боль от этого решения каждый день давила на него.

Вместо этого он смотрел, как они спят, из теней. Смотрел, как один обхватывает крошечной ладошкой её палец. Смотрел, как другой шевелится и тихо гулит во сне. Элоуэн пела им таким мягким голосом, что это казалось молитвой. Когда она смотрела на Мидаса, то улыбалась.

— Тебе не нужно их бояться, — сказала она однажды ночью мягким голосом.

Но она не понимала. Он боялся не их. Он боялся себя.

— Ты их отец, Мидас, — настаивала она. — Я тебе доверяю. Ты не причинишь им вреда.

И всё же он пока не мог заставить себя рискнуть. Он вернулся в свой истинный облик, чтобы избежать разговора, и держался на расстоянии от них троих, пока она не уснула. Близнецы устроились между её рук, один лежал прямо под её подбородком, другой раскинулся морской звездой на её животе.

Мидас подкрался ближе, каждый шаг был медленным и осознанным. Он плотно сложил крылья. Поджал под себя когти. Опустил голову на прохладный каменный пол.

Теперь он был достаточно близко, чтобы слышать их дыхание, два мягких ритма, бьющихся в унисон. Он смотрел, как поднимаются и опускаются их груди. Смотрел, как они дёргают ножками во сне. Один тихо фыркнул и издал звук, которого он никогда прежде не слышал, — смех.

Что-то сжало его грудь. Он опустил морду ровно настолько, чтобы почувствовать лёгкое тепло их маленьких тел.

А потом крошечная рука беспорядочно потянулась и мягко шлёпнулась между его ноздрями. Мидас замер. Его сын даже не открыл глаз, прежде чем сонно хихикнул и снова затих.

Элоуэн пошевелилась.

— Мидас? — сонно прошептала она. Он ответил ей рокотом, достаточно тихим, чтобы она лишь знала, что он рядом.

Она тут же снова затихла во сне, и это согрело его сердце. Она доверяла ему их детей настолько, что могла так легко уснуть, зная, что он так близко.

Он пролежал так всю оставшуюся ночь, положив голову рядом со своими величайшими сокровищами и узнавая, что значит быть сильным так, как предназначено не для мира, а для его семьи.

Элоуэн сидела на меховом одеяле, прижимая к груди два свёртка. Один зашевелился, крошечная ладошка раскрылась в беззвучном зевке, прежде чем снова сжаться. Другой причмокнул губами во сне, и капля слюны собралась на плече Элоуэн.

Мидас стоял в нескольких шагах. Он принял человеческий облик, и смена формы оставила его тело дрожащим от напряжения. Он ничего не говорил. Только смотрел, широко распахнув расплавленные глаза, прикованные к его совершенным сыновьям.

Элоуэн подняла руку и убрала прядь волос со лба, её тело всё ещё было истощено родами, но в свете огня она сияла.

— Подойди сюда, — мягко сказала она. — Тебе нужно подержать их, сердце моё. Подойди, обними то, что мы создали вместе.

Мидас сначала не двинулся.

— А если я причиню им боль? — прошептал он болезненно, словно это уже случилось.

— Нет, — пробормотала Элоуэн. — Ты никогда не смог бы.

С мучительной осторожностью она подняла большего из близнецов — Калена — и протянула его на руках. Мидас приблизился так, как входят в храм, каждый шаг был тяжёл от благоговения. Он опустился перед ней на колени, взгляд метался между уверенными руками Элоуэн и крошечным существом, которое она держала.

Кален зашевелился, когда его передавали, его маленький лоб нахмурился, губы сжались в протесте. Мидас принял его дрожащими руками, пальцы защитно обхватили спину и голову сына. Тепло тела мальчика потрясло его. Сердцебиение — ещё сильнее.

Такой хрупкий. Такой настоящий.

Мидас склонил голову над маленькой фигуркой и глубоко вдохнул. Кален пах молоком своей матери, теплом, чем-то древним и почти забытым.

Элоуэн наблюдала из гнезда со вторым мальчиком на руках, тихо смотрела и заставляла своё лицо оставаться спокойным ради него. Мидас поцеловал Калена в макушку, когда она следом передала ему Аурика.

Этот сразу зашевелился в руках отца, издав писклявый всхлип. Мидас выпустил дрожащий выдох и прижал обоих близнецов к груди, по одному на каждой руке, баюкая с осторожностью, достойной самых хрупких сокровищ в его сокровищнице.

Он долго стоял так на коленях. Тишина была густой от чувств. Она растянулась и мерцала вокруг них, как пряденое золото. Когда Мидас наконец поднял взгляд, слёзы полосами текли по его щекам.

— Они драконы, — прошептал он, благоговея. Он повернул голову к Элоуэн, словно видел её заново. — Ты дала их мне, — сказал он почти с неверием. — Ты дала мне будущее.

Элоуэн потянулась вперёд и прижалась лбом к его лбу, их сыновья были между ними.

— Ты первым дал мне дом.