Он пришёл к тому же предположению ещё несколько недель назад, но не ответил ей.

И уж точно не сказал ей, насколько сильно это его тревожило.

Когда наступило утро, Мидас ушёл за новой едой. Если у Элоуэн скоро начнутся роды, он не знал, сколько времени пройдёт, прежде чем он снова сможет охотиться. Она научила его солить и сохранять мясо, запечатывать глиняные горшки, чтобы фрукты оставались свежими, и очищать воду огнём, если понадобится. Теперь всё это он мог делать с отработанной лёгкостью в человеческом облике, хотя из-за стресса от недомогания Элоуэн ему было трудно менять форму.

Он тихо вернулся ко входу в пещеру. Гора согрелась под восходящим солнцем, и Элоуэн уже проснулась, очищая апельсин в гнезде.

Он не собирался прятаться, но поймал себя на том, что слушает её мягкий голос, слабо отдающийся эхом от камня, певучий, как птичья трель. Он остановился сразу за поворотом прохода.

Огонь освещал её лицо, а волосы свободно падали на плечо. Её голос был тихим — шёпот, предназначенный только ребёнку, уютно устроившемуся в её утробе.

Или так она думала, ведь Мидас притаился в тенях и слушал.

— Знаешь, — пробормотала она, медленно водя пальцами кругами по животу, — твой отец — самое удивительное, что я когда-либо знала.

Мидас замер, дыхание туго застряло в горле.

— Я не знаю, как он вообще может быть настоящим, — прошептала она. — Иногда мне кажется, будто он мне приснился. Словно однажды я уснула в лесу и вообразила всё это. Мои люди называют его чудовищем. Но он не такой. Не на самом деле. Не для меня, — девушка замолчала, и её голос стал ещё мягче. — Он любит свирепо. Я не знаю, понимает ли он по-настоящему, что значит любовь на моём языке, но он всё равно показывает её. Я вижу это во всём, что он делает. Каждый раз, когда кормит меня. Каждый раз, когда заслоняет меня от мира. Каждый раз, когда обвивается вокруг нас так, будто бросает вызов всему, что посмеет попытаться забрать нас у него.

Грудь Мидаса сжалась. Он не осознавал, как сильно вонзил когти в камень, пока по ним не прошла дрожь. Её слова вдавливались в него, как новый огонь в груди. Она никогда не говорила ему этого в лицо. Никогда не говорила, что он добрый. Или храбрый. Или драгоценный. Он не знал, как удержать в себе эти истины.

— Надеюсь, у тебя будут его глаза, — тихо сказала Элоуэн, и голос её был полон тепла. — Они золотые, как солнечный свет. Словно он проглотил рассвет. Я хочу, чтобы однажды ты посмотрел на мир этими глазами и знал, что ты любим. Что даже если мир тебя не поймёт, — он поймёт. И я пойму.

Мидас двинулся, не думая. Тихое смещение веса. Элоуэн повернулась на звук — и вот он стоял, пойманный тусклым сиянием огня, с широко раскрытыми золотыми глазами, и выражение его лица было нечитаемым в мерцании теней.

Дракон шагнул вперёд, медленно и осторожно. Он не заговорил. Слов всё равно никогда не было бы достаточно, даже если бы он их нашёл. Вместо этого он опустил голову рядом с ней и очень бережно прижался мордой к её округлившемуся животу, вдыхая запах её кожи и новой жизни под ней. Обещание прошло между ними в это бездыханное мгновение — безмолвное, но твёрдое.

Он будет защищать их. Никогда не остановится. Элоуэн коснулась его челюсти, мягко и благоговейно.

— Ты слышал меня? — спросила она.

Он кивнул один раз, и, хотя она этого не знала, он уже врезал в память каждое слово — ещё одно драгоценное сокровище, высеченное в его сердце.

ГЛАВА 30

Мидас зашевелился ещё до рассвета.

В пещере было тихо. Жутко тихо. Привычный ритм дыхания Элоуэн был на месте, но под ним пульсировала перемена в воздухе, нечто, что мог ощутить только он. Оно покалывало вдоль его чешуи, как статика, древние инстинкты пробуждались в костном мозге.

Он медленно поднял голову с того места, где обвился вокруг краёв гнезда, стараясь не разбудить её. Теперь Элоуэн спала беспокойно. Вес их нерождённого ребёнка тяжело лежал у неё в животе, и с каждым днём её дискомфорт становился сильнее. Мидас замечал, как она морщится, когда поворачивается, как дыхание перехватывает у неё на середине фразы, и как она почти не притрагивается к еде, кроме тех случаев, когда он суетится и кормит её сам.

Мидас потянулся к ней носом, осторожно прижимаясь к её обнажённому плечу. Её кожа была горячей. Роды Элоуэн были близко. Хотя она вынашивала ребёнка меньше половины срока человеческой беременности, её тело уже готовилось к рождению.

Он поднялся в тишине, быстро и с напряжением превращаясь в свою двуногую форму — всё ещё покрытую чешуёй, всё ещё крылатую, всё ещё не совсем человеческую, но достаточно маленькую, чтобы двигаться по узким альковам пещеры, не сбивая хвостом сушёные травы и кости, выложенные вдоль стен. Тело болело от смены облика, но он терпел. Ради неё.