Нужно было нагреть воду. Самые гладкие речные камни, которые он собрал раньше, были положены в огонь, чтобы согреть купель. Одеяла развернул и разложил вокруг гнезда, встряхнул, взбил и наполнил ароматом её цветов. Недоваренную похлёбку снова оживил кусочком сушёного мяса и дикой зеленью, которую он собрал, на случай если после она сможет это удержать.

И всё же… ему не казалось, что он сделал достаточно. Не тогда, когда она носила в своей утробе нечто столь драгоценное, и когда неизвестность быстро подбиралась к ним.

Мысли о родах часто тревожили его — он боялся, переживёт ли Элоуэн вообще рождение полудраконьего ребёнка, какую бы форму тот ни принял.

Его когтистые руки дрожали, когда он ставил баночки с мазями в пределах досягаемости от постели. Он хорошо знал эти травы теперь — Элоуэн научила его. Он знал, что облегчает боль, что замедляет кровотечение, что охлаждает жар. Он даст ей всё, что ей нужно. Он не потеряет её.

Мидас замер на краю огненного света, его золотые глаза метнулись к спящей Элоуэн. Хвост медленно и беспокойно хлестал за его спиной.

И тут её дыхание сбилось. Из горла вырвался всхлип, резкий и сырой. Мидас в одно мгновение оказался рядом.

— Элоуэн, — прошептал он хриплым голосом.

Она ахнула. Боль пришла огнём в позвоночнике. Её рука метнулась к животу, а глаза широко распахнулись, мокрые от слёз.

— Мидас, — выдохнула она сдавленным голосом. — Что-то происходит⁠…

Волна боли ударила по ней, не похожая ни на что, что она чувствовала прежде. Её тело согнулось вперёд, содрогаясь от первой полноценной схватки. Мидас поймал девушку прежде, чем она могла завалиться вперёд, бережно удерживая в руках, которые вдруг показались слишком большими, слишком неуклюжими, слишком недостойными.

— Элоуэн. В безопасности. Дыши, — повторял он снова и снова, низко и мягко, в её волосы. Она вцепилась в него, стиснув зубы, а слёзы быстро покатились по её щекам.

— Мне страшно, — прошептала она.

— Нет страха. Я здесь, — поцеловал он её в лоб.

Она кивнула, всё её тело дрожало от чувств, боли и неуверенности.

А потом ночь поглотила их целиком, роды начались всерьёз, боль вздымалась и опадала, как волны в бурю, и Мидас, зверь огня и когтей, стал колыбелью нежности. Он стоял на коленях рядом с ней через каждый крик, каждый вдох, каждое дрожащее сжатие её пальцев вокруг его.

Боль становилась сильнее с каждой секундой, и Элоуэн начала кричать. Не тем хрупким криком, о котором она слышала в историях о родах, шёпотом рассказанных деревенскими повитухами, а животным воплем, вырванным из груди, пока её тело содрогалось, трещало и растягивалось так, как никогда не должно было, чтобы произвести на свет нечто, чего мир ещё не видел.

Её колени скользили по шкурам, пропитанным по̀том, руки хватались за что-нибудь твёрдое и находили лишь ребристый изгиб человеческого предплечья Мидаса. Она впилась пальцами так глубоко, что его кожа лопнула и кровь полосами легла на чешую. Он не дрогнул. Он позволил бы ей вырвать кости из его шкуры, если бы ей это было нужно.

Он вытирал ей лоб. Бормотал бессмысленные слова на драконьем языке. Рычал на тени, словно они осмеливались подойти ближе.

Но когда роды усилились, а её страдание заполнило его грудь, Мидасу стало почти невозможно удерживать для неё человеческий облик. Он вернулся к своей истинной форме почти против воли, едва сумев отодвинуться от неё на безопасное расстояние.

Бесполезный, — отчитал себя Мидас. Никчёмный!

Его когти прорезали глубокие борозды в полу там, где он вцепился в камень, чтобы оставаться неподвижным, чтобы она сама могла цепляться за него и царапать. Элоуэн снова закричала, и сквозь слёзы из её горла вырвались слова.

— Я не могу это сделать! — крикнула она.

Мидас издал низкий, гортанный звук. Беспомощный. Его хвост свивался и развивался рядом с ней, хлестал, как ударный кнут. Он хотел сменить облик, хотел держать её теми руками, которым она доверяла, но её агония прожигала связь между ними, как молния. Он не мог собраться достаточно, чтобы измениться.

— Я умираю, Мидас, — выдохнула она, снова сворачиваясь в себе. Её тело неудержимо тряслось. — Клянусь старыми богами, я умираю!

Он вздрогнул от горя в её голосе. Ударила новая схватка. Всё её тело свело. Она снова вцепилась в его чешую, обломанные ногти скребли, пока чешуи не осталось, и она схватилась за его чувствительную кожу.

Если боль была всем, что он мог дать ей сейчас, он предложит её. Он склонил голову так близко, что её кровь размазалась по его морде, а её крики эхом отдавались внутри клетки его черепа.

— Зачем ты сделал это со мной? — плакала она, но слова дрожали. — Больно… я не могу! Я недостаточно сильная.

Её голос сорвался на последнем слове, поглощённый новой волной давления глубоко внутри неё. Она снова согнулась вперёд, завывая, как раненое существо, и Мидас взревел вместе с ней, не в силах сделать ничего, кроме как остаться.

Роды продолжались. Время потеряло смысл.

Он не знал, как помочь, но понимал, что ей больно.