Огонь. Разрушение. Крики. Он помнил, как падали его сородичи. Помнил, как матери кричали, когда их детёнышей убивали в гнёздах. Помнил, как люди радовались, когда умирали драконы.

Мидас без предупреждения вырвался из пасти пещеры. Ветер треснул вокруг него, когда он ринулся вниз, крылья резали воздух, как клинки. Его рёв разорвал тишину горы, отдавшись эхом, как голос давно забытого бога. Внизу люди замерли, один в ужасе отшатнулся назад.

Мидасу было всё равно.

Он ударил в землю, как метеор, когти вонзились в почву. Земля взорвалась вокруг него волной жара, когда он глубоко вдохнул и выпустил свою ярость столбом огня. Факелоносец закричал. Его пламя лизнуло камни, деревья, кости земли. Они побежали.

— Трусы! Насекомые!

Один упал, споткнувшись о собственные бесполезные ноги. Мидас оказался над ним в одно мгновение, челюсти сомкнулись всего в нескольких сантиметрах от ноги мужчины. Он не убил его. Пока нет. Он хотел, чтобы тот ужаснулся, чтобы, когда они вернутся в свои вонючие деревни, они рассказывали о звере, который больше не боялся людей. Мидас хотел, чтобы он увидел, что ждёт тех, кто посмеет угрожать его логову.

Он поднял голову и издал второй рёв, громче первого, звук такой древний и яростный, что птицы сорвались с утёсов.

Затем он обратил огонь на тропу, по которой они поднялись.

Пламя хлынуло из его пасти волнами, опаляя камень, уничтожая каждый выступ и каждую опору для ног. Казалось, сама гора стонет под жаром. Не останется ни пути. Ни тропы.

Он выжег всё.

Когда он вернулся в пещеру, его чешуя всё ещё слабо светилась жаром. Элоуэн ждала его сразу внутри, прижимая мальчиков к груди, плача и дрожа от того, что их разбудил шум. Лицо её было бледным, глаза широко раскрыты. Он подошёл ближе и осторожно прижался головой к её боку, бережно обходя детей.

Он низко зарычал, крылья подались вперёд, словно он хотел заковать их всех в броню. Она положила руку ему на челюсть.

— Мы в безопасности, — пробормотала она, надеясь, что это принесёт хоть немного покоя его ярости. Она никогда не видела его таким грозным, даже когда её хлестали у столба.

Он опустился на пол, сворачиваясь вокруг неё и близнецов, как стена из живого камня. Его дыхание было тяжёлым. Сердце неслось. Он не сводил своих острых глаз со входа в пещеру, бросая вызов всему, что посмеет приблизиться.

Шёпот горел в его груди, древний и инстинктивный:

— Моё. Моё. Моё.

Когда мальчики наконец снова успокоились, Элоуэн сидела на краю их постели из мехов, прижимая одного из близнецов к груди, пока другой спал рядом с ней. В пещере теперь было тихо, если не считать потрескивания огня и далёкого шипения ветра о камень. Но тишина почти не замедляла её сердце.

Она и раньше видела Мидаса в ярости, но никогда именно таким. Не в ярости, которая оставалась ещё долго после того, как опасность исчезла. Никогда с той остротой, которую он, казалось, не мог смягчить. В ярости, от которой сам воздух становился горячим и за которой оставалась выжженная земля.

Девушка крепче прижала сыновей к себе, когда он вернулся, светясь изнутри, как едва остывшая звезда. Она знала, что он никогда не причинит им вреда, но какая-то древняя часть её, человеческая часть, отпрянула от одной только мощи, которой он владел. Она ничего об этом не сказала, но он всё равно заметил.

Теперь он стоял перед ней в человеческом облике, наполовину скрытый тенями от огня.

Его грудь поднималась и опадала в медленном, намеренном дыхании. Кожа была исполосована ониксом и золотом, рёбра едва покрывала чешуя. Крылья плотно сложены за спиной, тяжёлые от напряжения. Рога изгибались назад, как корона, ловя свет огня с каждым вдохом. А его глаза — всё ещё золотые и расплавленные — не отрывались от её лица.

— Я напугал тебя, — его голос был глубже в этом облике, но тише. Он произнёс это как утверждение, не как вопрос. Элоуэн не ответила сразу. Она поправила мальчика на руках, мягко покачивая. Он опустил голову. Его руки сжались в кулаки по бокам. — Я никогда не причиню вреда им. Или тебе.

— Я знаю, — сказала она. Но голос её был слишком тихим, и она всё ещё дрожала.

Мидас шагнул вперёд, теперь медленнее. Он опустился перед ней на колени на каменном полу — почти такой же высокий, как она, даже так, но притихший. Покорный. Его крылья слегка поникли, хвост свернулся близко к телу.

— Я злился не на тебя, — сказал он. — И не на них.

— Знаю, — повторила она.