— Возьми. Это твоё сердце. Твоя любовь. Твоя сила. С ним ты всё сможешь. И помни, Аделаида: дар — это не только сила, это ещё и ответственность. Ты теперь хранительница. От тебя зависит, перейдут ли эти места в тень или останутся в свете.

Я взяла карту, и в тот же миг шатёр исчез, и я снова стояла в пыльной комнате, над раскрытым сундуком, с колодой в руках. Пётр Ильич смотрел на меня с тревогой.

— Ты в порядке? — спросил он. — Ты стояла как статуя, не дышала, не моргала. Я уж испугался.

— Всё хорошо, — ответила я, чувствуя, как по телу разливается тепло. Не просто тепло — сила. Древняя, тёмная, но не злая. Сила моего рода. — Всё очень хорошо. Я знаю, что делать.

— Что?

— Лечить вас. Показать вам путь и жить. Здесь и сейчас. А там — будь что будет.

Я посмотрела на карты в своих руках, на пыльный сундук с наследием предков, на этого больного, но не сломленного человека напротив. И вдруг поняла: я дома. Впервые в жизни — действительно дома.

Пётр Ильич смотрел на меня и, кажется, впервые за долгие годы улыбнулся по-настоящему. Не криво, не горько — а светло, почти счастливо.

— Ты странная, Аделаида, — покачал он головой. — Но, кажется, ты именно то, что мне нужно.

— Взаимно, Пётр Ильич, — улыбнулась я в ответ. — Взаимно.

Как и почему чужие карты у меня стали работать, я не знала, да и не хотела вдаваться в эти подробности. Может, цыганка Рада их создала для деда Петра Ильича, а может, она ему их подарила, а может, они распознали во мне того человека, который снова вдохнет в них жизнь.

Мне выделили небольшую комнату на этаже прислуги и назначили жалование. Конечно, я на такое и не рассчитывала, да и не хотелось мне быть в качестве незнамо кого при хозяине, но на данный момент выбирать не приходилось. Главное, что пока я нашла свое место в этом мире и, кажется, неплохо устроилась.

Глава 11

Дни потянулись один за другим, сплетаясь в причудливый узор новой жизни. Утро начиналось с чаепития в его кабинете — я рассказывала ему о травах, о картах, о том, как чувствовать то, что скрыто от обычных глаз. Он слушал жадно, впитывал каждое слово, будто голодный, которого наконец-то посадили за стол.

Я лечила Петра Ильича — сначала травами, рецепты которых всплывали в памяти будто сами собой, потом заговорами, которые срывались с губ на незнакомом языке, и картами, с которыми ни на минуту не расставалась. На кухне я сварила простую мазь, рецепт которой всплыл у меня в мозгу из моего будущего прошлого. Прабабка делала для моей бабки мазь из прополисной вытяжки, воска и постного масла. Только ею и спасалась от ран и язв. Вот ее и опробовали на ногах Петра Ильича, а еще скорректировали ему питание. Благо он во всем меня слушался.

Барыня на меня внимания не обращала, считая очередной блажью богатого мужа. Вот только главная горничная на меня бросала злые взгляды, знала, кто нашел брошку в ее комнате. Но мне было на нее наплевать, да и побаивалась она меня.

На заработанные деньги купила себе еще одно платье, парочку нижних рубашек, панталоны, тонкие чулки, туфли и еще одни кальсоны с такой же вязаной резинкой по низу, как и у тех, что украла. В мои планы не входило заболеть в этом промозглом и холодном времени. Что уж говорить, здесь было не так тепло, как в двадцать первом веке.

Через неделю я заметила первые изменения в состоянии хозяина дома. Раны на ногах перестали гноиться, краснота пошла на убыль. Пётр Ильич сам удивился, когда лакей сменил повязку и показал ему чистую кожу.

— Это ты сделала? — спросил он, глядя на меня с новым выражением.

— Как бы я, но не совсем я, — покачала головой я. — Еще и вы сами. Я только показала дорогу, вы по ней пошли.

Он усмехнулся, но спорить не стал.

Маша оказалась прекрасной подругой и компаньонкой. Она хотела учиться. Каждый вечер после ужина она прибегала ко мне в комнату, и я учила тому, что знала сама в плане растений, настоек, отваров и мазей. У неё были лёгкие руки и чистое сердце — такие обычно либо быстро погибают в нашем мире, либо становятся святыми. Я надеялась, что с моей помощью она избежит первого.

— Барышня, а барышня, — щебетала она, перебирая сушёную ромашку, — а правда, что вы видите всякое в тумане?

— Правда, — отвечала я, не вдаваясь в подробности. — И не только в тумане. Они шепчут и разговаривают со мной.

В этом моменте я всегда страшно пучила глаза. Мне нравилось, как наивная Машка пугается.

— А кто они? — округляла она глаза.

— Те, кто живёт в тумане. Те, кто вылезает из гнилой воды. Они тоже когда-то были людьми, Маша. Просто забыли об этом.