— Что, где, горим? — выпалила я, вскакивая с жесткого матраса.

— Что вы, нет, не горим! — девка замахала на меня руками, — Петр Ильич вас к себе требует.

— А, ну это я сейчас, — сказала я и потянулась.

Взяла платье и стала его на себя натягивать. Машка внимательно меня рассматривала.

— А вы чаво без корсету ходите, как обычная девка? — спросила она.

— А мой корсет на покойнице остался, — я вытаращила на нее свои черные глазища.

— Ой, — напугалась она.

— Вот тебе и ой, — хмыкнула я.

Маша побледнела и прижала руки к груди.

— Как на покойнице? — прошептала она. — Вы… вы что, убили кого?

— Типун тебе на язык, — фыркнула я, завязывая юбку поверх платья. — Никого я не убивала. Это длинная история, Маша. Очень длинная и очень страшная. Тебе лучше не знать.

Маша смотрела на меня с ужасом и восхищением одновременно. Видно было, что ей и страшно, и жутко интересно, что за птица такая завелась в их доме.

Я быстро привела себя в порядок — умылась из тазика, пригладила волосы, накинула шаль поверх платья. Ворованная юбка сидела хорошо, кальсоны не торчали, чулки держались. В кармане лежал вчерашний серебряный рубль и оставшаяся мелочь, и колода карт, старая, потёртая, но теперь моя.

— Веди, — сказала я Маше.

Мы спустились на первый этаж. У кабинета Петра Ильича Маша остановилась, постучала робко, пискнула:

— Привела, барин.

— Входи, — раздалось из-за двери.

Я толкнула дверь и вошла. Пётр Ильич сидел в том же кресле у камина, будто и не ложился всю ночь. На столике рядом стоял чай, лежали какие-то бумаги. При дневном свете он выглядел ещё более болезненным — желтоватая кожа, тёмные круги под глазами, осунувшееся лицо. Но взгляд оставался острым, цепким.

Жуткие ноги барина мокли в тазике. На коленях перед ним стоял лакей — молодой низенький мужичок лет двадцати пяти, и пытался как-то отмыть язвы. Он поднял голову и посмотрел на меня каким-то усталым, тоскливым взглядом. Нос у него был заткнут турундами из тряпок. Теперь понятно, почему его особо не тошнило от этого гнилостного запаха.

— Доброго утра! — бодро сказала я, проходя в комнату.

— Доброго. Садись, Аделаида, — кивнул он на стул напротив. — Чай будешь?

— Буду, — кивнула я, усаживаясь. — Спасибо.

Он налил мне чай из пузатого чайника, подвинул сахарницу и тарелку с пряниками. Я сдержанно поблагодарила, но внутри всё ликовало — горячий чай, да ещё с пряниками, да ещё за барским столом. Прогресс. Но запах, конечно, портил всё, но мне ли выпендриваться.

— Ты вчера сказала, что у меня был дар, — начал он без предисловий. — И что я от него отказался. Откуда ты это взяла?

Я отхлебнула чай, чтобы выиграть время. Вкус был необычный — травяной, с мёдом, не чета пакетированному из моего времени.

— Просто увидела. Или почувствовала. У меня так бывает — иногда карты говорят, иногда просто знаю, — я небрежно пожала плечами.

— И часто у тебя так бывает?

— По-разному, — осторожно ответила я.

Пётр Ильич смотрел на меня, и я чувствовала, что он меня сканирует, оценивает, взвешивает. Такие люди, как он, не верят на слово, им нужны доказательства.

— Мой дед был знахарем, — сказал он вдруг. — Вятский, из раскольников. Его боялись и уважали. Он мог заговаривать кровь, лечить травами, видеть будущее. А мой отец от этого отказался — уехал в Петербург, стал купцом, нажил состояние. И запретил мне даже думать об этом, сказал: «Забудь, это для дикарей, мы теперь люди цивилизованные».

Он замолчал, уставившись в огонь.

— Я и забыл. Женился, детей нарожал, дело вёл. А потом… потом началось. Сначала сны. Странные, яркие, будто наяву. Я видел то, что должно случиться. Видел смерть жены за три дня — и не смог предотвратить. Видел, как сын попадёт в долговую яму — и не уберёг. Видел, как дочь выйдет замуж за негодяя — и промолчал. А потом ноги отказали. И эти раны, которые не заживают.

Я слушала и понимала, что это не просто история, это ключ к нему, к его доверию, к моему будущему в этом доме.

— Вы хотите спросить, можно ли это остановить? — тихо сказала я.

— Можно ли? — он поднял на меня глаза, и в них была такая мука, что у меня защемило сердце.

Я взяла карты, перетасовала, разложила на столе веером. В который раз я благодарила судьбу за то, что в детстве прабабка учила меня всему этому.

— Смотрите, — я указала на карты. — Ваш род — вот эта масть, пики. Сильная, тёмная, древняя. Дар — это черви, они рядом, но не смешиваются. Вы отказались — и они ушли. Но не совсем. Они здесь, вокруг вас, но не в вас. И пока они не войдут обратно, вы будете болеть.

— И как их вернуть? — спросил он хрипло.

— Не знаю, — честно сказала я. — Этому меня не учили. Но можно попробовать договориться.

— С кем?

— С теми, кто этот дар дал. С предками. С духами. С Богом — не знаю. Я только чувствую, а не знаю.