К канаве вышли засветло. Гнездо выдавало себя задолго до того, как показалось из-за ольшаника. Первыми пропали птицы. Лес стоял глухой, без единого щелчка, без шороха в подлеске, будто всё пернатое и мелкое снялось с этих мест разом. Потом навалилась духота, тяжёлая и стоячая, какой не бывает на открытом ветру. Трава вдоль межи пожухла, стволы ольхи почернели, словно кору прихватило изнутри, а краски кругом будто кто-то приглушил, согнав с них живое. В канаве, несмотря на летнюю жару, стояла вода под коркой льда. Стыло и железо: и стремя под сапогом, и пряжка ремня тянули холодом, какого не нагоняет никакой морозец. Тянуло затхлым духом, что держится лишь там, где побывали твари. Кое-кто из молодых уже переминался и косился назад, на дорогу: гнездо давило не только на грудь, но и на само нутро, нашёптывало, что разумнее повернуть и уйти. Это нашёптывание Синеус знал давно и в грош не ставил. Он остановил роту в полусотне шагов, спешился и быстро прошёлся взглядом по местности, раскладывая её на тактические элементы, как раскладывал тысячу раз прежде.

Героизма он не любил и не терпел в подчинённых. Героизм — это почти всегда реакция на плохо спланированную операцию, когда командир что-то прохлопал, и теперь людям приходится красиво умирать, чтобы прикрыть его промах. Копни любое геройство поглубже, и под ним непременно обнаружится чей-то недосмотр, как правило начальственный и, как правило, оплаченный жизнью не того, кто его допустил. Куда больше Синеус ценил скучную, выверенную работу, после которой все возвращаются домой и наутро бранятся из-за подгоревшей каши.

— Первый взвод в оцепление, по дуге, — заговорил он ровно, прорезая воздух ладонью. — Замкнуть гнездо, чтобы ни одна тварь не ушла в поле. Пулемёт на бугор, простреливаемым сектором на яму: Трухляки полезут наверх, вот и скашивайте их очередями, пока не очухались. Второй взвод со мной, обойдём сбоку, в сектор Трещотки не соваться. Трухляков, до которых пулемёт не дотянется, добиваете клинком, бейте в голову. Стриги другое дело: после Трансформации они быстрые и живучие, в одиночку с такой не сладить, потому беру их на себя. Заметили Стригу, кричите, в упор к ней не суйтесь. Огнемётчики жгут только по моей команде, не раньше.

Огнемётчики появились в рядах Стрельцов три месяца назад — Арсеньев с Сазановым по запросу брата несколько недель колдовали над схемой, пока не вышла инфернальная машинка, которая не взрывалась при первом же выстреле. Бастионовские технологии, облачённые в ранцевый корпус, который мог нести обычный боец без магического усиления. Против Бездушных огонь работал на удивление хорошо, любо дорого смотреть.

Синеус продолжил:

— Третий взвод в дозор: твари такого пошиба нередко держат часть стаи поодаль, про запас, и на небо поглядывайте — не забывайте про Летунов. Раненых волоком за линию, без глупого геройства. Вопросы?..

Вопросов не последовало. Десятники переглянулись, и в этих взглядах Синеус прочёл не доверие, для доверия требовалось время, а понимание, что человек напротив говорит на понятном им языке.

Дальше пошла та самая работа, ради которой он и существовал. Трухляки полезли из ямы вяло, ещё не набравшие силы, и пулемёт с бугра скашивал их прежде, чем они находили цель. Стриги оказались проворнее. Одна метнулась на правый край оцепления, и Синеус встретил её сам, шагнув наперерез. Правая кисть его на ходу обернулась оружием: из кулака выметнулось зазубренное костяное лезвие и вошло точно под надкостный гребень твари, в узел нервных нитей. Кость слушалась его ярости быстрее, чем голова успевала отдать приказ.

Вторая Стрига достала-таки его когтем по предплечью, распорола рукав и кожу. Синеус ругнулся сквозь зубы, крутанул кистью, вытянул лезвие длиннее и снёс твари голову одним махом. Кость втянулась обратно под кожу, а на саднящую рану он не глянул вовсе. Под рукавом уже стягивало края пореза. Ещё одна царапина, которая не оставит даже шрама на память. Обидно: воюешь, воюешь, а похвастаться нечем. Это он привык прятать от чужих глаз и спрятал теперь, прижав локоть к боку.

Гнездо выжгли за четверть часа. Огнемётчики прошлись по нему дважды, до белого пепла, чтобы из этого пепла уже никто не поднялся. Дозор третьего взвода и впрямь перехватил отбившегося Трухляка в ольшанике, шагах в трёхстах, и положил его без шума. Когда дым осел, Синеус пересчитал своих. Двое с порезами, один отделался испугом, вот и всё. Ни одного двухсотого.

Бойцы уже ковырялись в пепле, доставая мелкие, в горошину, кристаллы Эссенции. Дело привычное, грязное, без всякой красоты. Синеус выбил сигарету, чиркнул спичкой и затянулся, глядя, как Стрельцы складывают добычу в ведро.

В этот самый миг на просёлке показалась костромская рота.

Златоусов ехал впереди, жилистый, длиннолицый, с пышными усами, и по тому, как лениво он восседал в седле, видно было, что гнать людей всю дорогу он не собирался. Рота подтянулась к выжженному гнезду, когда от него остался один пепел да ведро с Эссенцией. Полковник спешился, обвёл взглядом картину, задержался на ярославцах, собирающих трофеи, и усмехнулся в усы.

— Скоры вы, барон, на подъём — протянул он, не пряча насмешки. — Я гляжу, тут уже и прибрано, и подметено, — он кивнул на ведро. — А чего звали-то? Любой дежурный офицер принял бы то же решение: рота под рукой, гнездо под носом, иди да жги. Для эдакой премудрости нам генерал из столицы без надобности.

Дьяков, стоявший поодаль, чуть отвернулся, пряча лицо. Бойцы притихли, навострив уши, как делают солдаты всегда, когда начальство принимается мериться авторитетом на людях.

Синеус не спешил. Затянулся, подержал дым в груди и выпустил его вбок, в стылый воздух.

— Совершенно верно, полковник, — спокойно согласился он. — Любой мог. Десяток офицеров в двух полках мог, — барон стряхнул пепел. — Однако за три дня никто не сподобился. Знаете, в чём разница между «мог» и «сделал»?..