Иосиф Андреевич оказался сухощав и собран, с трезвым, ничего не упускающим взглядом, какой вырабатывается у того, кто за всё в своей земле отвечает лично. Барственной обрюзглости, родовой хвори здешней знати, в нём не нашлось ни на грош. Напротив меня сидел не выродок славного дома, проедающий наследство, а князь, который сам держит своё княжество в руках, а не любуется им из окна.

— Я приехал по делу, Прохор Игнатьевич, и говорить намерен начистоту, — он расстегнул папку и тронул верхний лист. — Жаловаться не стану и просить не стану. Зато расскажу вам о Коврове, а там, думаю, цифры скажут убедительнее меня.

Голос звучал твёрдо, без просительной дрожи. Я уж навидался князей, которые приползали ко мне на полусогнутых; этот говорил и вёл себя иначе

— Слушаю, — кивнул я.

— Начну с того, чем Ковров силён, — он раскрыл папку и развернул ко мне первый лист, тесно забитый колонками. — Оружейное дело. Мои мастера куют клинки, в том чилсе из вашей Сумеречной стали, и расходятся они по всему Содружеству быстрее, чем мы успеваем ковать. Спрос растёт третий год подряд. Вот выработка, вот заказы, вот прибыль. Ничего не приукрашено, сверьте с любой накладной.

Он отложил лист и взялся за следующий, не дав мне вставить слова.

— Ремеслу нашему больше восьми сотен лет. Мастеров такой выучки не сыскать ни в Муроме, ни в Ярославле, ни за всей Волгой: их растят с малолетства, поколение за поколением. Купить это нельзя. Только унаследовать.

Лист лёг поверх первого.

— Казна моя в порядке, а нынче в Содружестве этим похвастает не всякий. Ни рубля долга, расходы сходятся с доходами третий год, остаётся ещё и на профицит. Княжество у меня работающее, не из тех, что доедают наследство дедов.

Он коснулся карты, лежавшей под бумагами.

— И вот ещё что. Ковров сидит на тракте от Нижнего к Москве, в самом горле. Чужие караваны идут моей землёй, и с каждого воза я беру своё. Это не доходная мелочь. Это узел, а кто держит узел, тот держит торговлю на всём плече.

Он чуть помолчал, и в паузе слышалось то, чего он не договорил.

— Поглядывают на это добро, к слову, не вы одни. Мне есть с кем сесть за стол, помимо Владимира, и сесть на хороших условиях.

По мере того, как он продолжал расхвалить собственную вотчину, я уже понял, к чему всё идёт, и ради чего была затеяна поездка.

Последний лист он опустил поверх стопки и поднял на меня глаза.

— Вот моё княжество, без прикрас. Теперь позвольте без экивоков. Я готов пойти вместе со своим княжеством под вашу руку. Я предлагаю вам выгоду, и выгоду обоюдную. Вы получаете оружейное дело, потомственных мастеров, узел на тракте и сытое княжество в придачу. Я — вашу защиту и ваши дороги. Условий за это прошу не хуже суздальских, а по совести — лучше.

За годы я вывел закономерность: чем горячее проситель клянётся, что дело не в деньгах, тем вернее под конец называет сумму. Ковров и не думал прикидываться, будто речь не о цене, и оттого говорить с ним было просто.

Несколько секунд я разглядывал его. Здешние владетели цеплялись за свои короны до последнего, пока вода не смыкалась над головой. Тюфякин и тот дотянул ровнёхонько до дня, когда твари встали у ворот его города, и приполз уже на коленях. Этот явился сам, на своих двоих, с холодной головой и за добрый год до всякой беды. Такой трезвый подход нельзя не уважать. И уважение это я выказал единственным внятным мне способом: выложил на стол вторую половину счёта.

— Дело у вас и впрямь работящее, спорить не стану, — я скользнул взглядом по его горделивым колонкам. — Только торговаться будем не на основе одной вашей папки. Кое-что в неё всё-таки не легло.

Бровь его дрогнула.

— Начну с узла, которым вы хвалитесь. На своей земле вы и впрямь держите чужой транзит за горло: чужие караваны идут вашими дорогами, и пошлину с них берёте вы. Тут не поспоришь. Вот только ваш собственный товар идёт в обратную сторону — к Москве, через мои земли, и на моих заставах пошлину платите уже вы. Двенадцать процентов с каждого воза, а едет так куда как больше половины ваших товаров. На чужом транзите наживаетесь, на своём сбыте теряете, и пока Ковров сам по себе, иначе и не будет. Войди вы под мою руку, граница между нами пропадает, и эти двенадцать процентов оборачиваются нулём. Это раз.

Он хотел что-то вставить, я не дал.

— Рубежи с Пограничьем, особенно северный, держатся на одном честном слове. За минувший год, если память мне не изменяет, Бездушные опустошили три ваши деревни и забрали полтораста душ. На похороны вы, к вашей чести, ездили сами. Мне докладывали. Своё войско вы поднять можете, кто же спорит, да только оснастить его, обучить и год за годом держать в узде — ноша, которую вы не потянете в одиночку и надорвётесь. У меня эти девять тысяч Стрельцов уже имеются, обученные и снаряжённые, которые дают настоящую защиту, а не её видимость. Войди вы под мою руку, северный рубеж закрываю я, и те полторы сотни были бы живы. Это два.

Лицо собеседника смурнело всё сильнее и сильнее.