— И четвёртый, самый горький, потому что тут уже не стечение обстоятельств, а сугубо моя вина, — Аглая впервые за разговор отвела глаза, и пальцы левой руки на миг стиснули кромку листа. — Трещина у нас заложена в самом чертеже. Я бью по двум мишеням. Крестьянину твержу про волю и достаток. Дворянину — про службу державе и про казённые деньги за изъятый надел. Расчёт верный. Загвоздка в том, что компенсации и продналог суть статьи второго да третьего этапов, и широко о них я пока не трубила, рано пока по плану. Дворянство разглядело лишь первый шаг. Крестьян в пилотных деревнях переводят на аренду. Дальше воображение каждого помещика само дописало худшее, а я не дошла до этапа, где им растолковывают про деньги. Эта правда по расписанию приберегалась на следующую фазу.

Замолчав, Аглая уложила листки обратно в папку с аккуратностью человека, не позволяющего себе суетиться даже в минуту покаяния.

— Вот вам разбор, Ваша Светлость. Без перевода стрелок на иных людей. Механизм не был рассчитан на то, чтобы разом сгинули и сеть, и князь, и сама уверенность в том, что князь жив. Давайте лучше обсудим, как эту ситуацию теперь выправить.

Несколько секунд я разглядывал женщину напротив. Пришла она не каяться и не выпрашивать снисхождения. Пришла с готовым решением, и сейчас оно прозвучит.

— Что предлагаете?

— Огласить всю схему. Сегодня же, — Аглая вновь распрямилась. — Все четыре этапа, продналог, обе формы хозяйствования, выкуп дворянам с цифрами до рубля. Вывалить разом и придавить слухи правдой. Паника процветает в тумане войны. Дайте людям ясность, и подкармливать её станет нечем. Заголовок я слеплю прежде, чем его измыслят наши «доброхоты», и тогда передовицы по всему Содружеству выйдут с нашей формулировкой, а не с их.

Логика была ладной, и в безмятежные времена я, пожалуй, кивнул бы, но сейчас мои мысли неслись вскачь.

Огласить всё теперь означало приковать себя к числам, которых пилот ещё не подтвердил. Эксперимент тянулся от силы два месяца. Три модели арендной ставки покуда мерились силами на грядках, и какая выживет, не ведал никто, включая Стремянникова с его выкладками. А ну как через три месяца цифры покажут, что ставку продналога пора двигать, а обе формы хозяйствования уживаются вовсе не так, как чертили на бумаге? Любая поправка к оглашённой схеме обернётся отказом от собственного слова, слабиной и надувательством. Дворянин-сутяга первым заорёт: посулили одно, подсунули другое. А пока схема в общих чертах, любую поправку по итогам пилота примут как нормальную доводку.

Имелось и второе соображение, для меня едва ли не главное. Покуда конкретики нет, целиться противнику не во что. Ему остаётся паниковать на пустом месте, а пустоту глушить легко: никто ничего не отымает, идёт опыт, ждите итогов. Стоит вывалить точные числа, и всякий пункт обратится в мишень. Враги получат руду, которую можно молоть месяцами, задолго до того, как мне на ладонь лягут подтверждённые результаты. К чему дарить им оружие, которое я волен попридержать?..

Вдобавок большой выход к народу хорош, когда он единственный и бьёт наотмашь. Завершится пилот, цифры подтвердятся, и я выйду с полной схемой, подпёртой полугодом наблюдений. Такой удар несравним с тем, чтобы огласить параметры теперь, на двух месяцах, и потом ещё доказывать, что они не придуманы.

Популистом я отродясь не был. Бросать в толпу цифры, не подтверждённые делом, всё равно что докладывать о победе до конца боя. В прошлой жизни я знал любителей этого. Долго они не живут.

— Нет, — выговорил я наконец, — полную схему пока придержим.

Собеседница не дрогнула, только плечи её чуть подобрались.

— Позволите узнать причину, Ваша Светлость?

Я озвучил собственные мысли.

— Тогда позвольте вопрос навстречу, — она глядела прямо, без капли почтительной мягкости. — Чем вы намерены гасить панику прямо сейчас, если не правдой? Неопределённость пугливому человеку страшнее дурной вести. «Мы ещё не решили» параноик слышит как «решили, да помалкиваем». Слух мутирует дальше: «сказал, что ничего не решено, а наделы уже метят, значит, врёт».

— Гасить будем затычкой. Временной, — я подался вперёд, упирая локоть в стол. — Право собственности нерушимо. Никаких резких движений. Все решения — после разбора итогов опыта. Этого достанет, чтобы унять колеблющуюся середину, а она-то и есть большинство. И ни одного слова, которое потом припомнят дословно.

Ягужинская помолчала, перекатывая услышанное. Соглашаться не торопилась.

— Основную массу затычка уймёт, спору нет, — признала она. — Только крикунов вроде вашего Шубина горючего не лишит. Они вашу осторожность обернут против вас же: «Глядите, он и сказать-то не может, что планирует. Стало быть, готовит каверзу. Недосказанность — это незажившая рана. Вы её прикрыли, но не зашили, и она будет гноить дальше. Да и крестьяне в нетронутых деревнях подвисают в неведении. Кого пилот не задел, те не знают своей участи, и надежда снизу, на которую вы уповаете как на противовес дворянскому ропоту, тает.