Уже в машине, провожая глазами проплывающие за стеклом склады и казармы, Синеус покрутил в голове короткую, начисто лишённую героики мысль. Его уже раз назначали туда, где не ждали. Молодым он принял под руку целую ватагу, и принял не за выслугу лет, которой за ним не имелось, а по крови — по родству с братом-конунгом. Первые полгода он расплачивался за то назначение кровью, своей и чужой. Умения тут были ни при чём. Назначение приказом сверху уважения не покупает, его выгрызают месяцами верных решений, и за каждую ошибку платят жизнями.

Урок дался тяжко, через две стычки, едва не стоившие ему головы. Здесь предстояло начать с нуля, теперь уже без права на прежние промахи. Тогда за спиной маячили молодая безрассудная храбрость и имя брата-конунга. Ныне — прореха вместо послужного списка да чужая фамилия.

Через три дня состоялось совещание.

За долгим столом расселись шестеро офицеров, подполковник Панкратов и сам Синеус во главе. Представился скупо: послужного списка, который можно предъявить, за ним не числилось, а громких слов он избегал.

— Барон Стефан Пожарский. Поставлен князем Платоновым во главе будущего Стрелецкого корпуса для обороны всех его княжеств от Бездушных.

— Пожарский? — протянул ярославский полковник, грузноватый, с румяным самодовольным лицом завсегдатая, привыкшего острить безнаказанно. — Пробовал я ваши котлеты в трактире под Костромой. Не впечатлили, если честно.

Смешок прокатился вдоль столешницы. Кто прятал его в кулак, кто и не трудился. Синеус не повёл и бровью.

— Котлеты были не мои, полковник Дьяков, — выговорил он ровно, успев сопоставить известную ему из рапортов информацию с лицом. — А вот стряпню мою вам придётся проглотить целиком. Нравится вам это или нет.

Смешок оборвался, словно его подрезали ножом.

Синеус расправил перед собой карту, прижатую по углам пресс-папье, и озвучил задачу, обозначенную братом.

Стол откликнулся пёстро — от прямой враждебности до сдержанного любопытства.

Первым, по старшинству, голос подал Огнев — учтиво, без шероховатостей и без малейшей охоты играть в поддавки.

— Вопрос по существу, Стефан Викторович. Какими соединениями вам доводилось командовать? От полка и выше.

Вопрос был с подвохом. Честно ответить Синеус не мог: вся его выслуга осталась в прошлой жизни, под именем, за которое здесь сочли бы сумасшедшим. Спешить он не стал — выдержал паузу ровно настолько, чтобы за столом поняли: он молчит с умыслом, а не потому, что нечего сказать.

— Послужной список свой я перед вами раскладывать не стану, Василий Евгеньевич. Скажу одно: водил я поболее, чем кое-кто за этим столом. Остальное проверите в деле, а не на допросе. Что у вас дальше?

Бровь полковника дрогнула и поползла вверх. Обращение по имени-отчеству, мимо звания полковника, было рассчитанным щелчком. За столом его считали мгновенно: новый командующий ставит себя вровень, а не в положение проверяемого. Огнев смолчал, но мысленно добавил к портрету барона ещё один штрих.

Костромской офицер оказался жилистым и длиннолицым мужчиной, обладающим говорящей фамилией Златоусов. Неясно было, отрастил ли он пышные усы, чтобы не противоречить своей фамилии, или вселенная окрестила его так, зная, что тот решит носить обильную растительность на лице. При появлении нового командующего он даже не привстал, а теперь и вовсе развалился на стуле, роняя слова с показной ленью.

— У нас в Костроме, господин барон… — на слове «барон» он скривился, словно выплюнул вишнёвую косточку, — в ходу одна присказка. Чтобы вести корабль, изволь хоть единожды выйти в море. А нам сосватали капитана, который солёной воды и не нюхал.

Тишина встала плотная. Возражать никто не стал. Огнев с задумчивым видом изучал собственные ногти.

— Доброе присловье, — отозвался Синеус с ленивой усмешкой, не отрываясь от карты. — У меня для вас тоже одно припасено. Кто на совещаниях много мелет, тот в поле обыкновенно мало воюет. Найдутся ещё частушки, полковник, или перейдём к делу?

На дальнем конце стола кто-то поперхнулся смешком. Златоусов побагровел, но не от стыда, а от ярости: новый начальник мимоходом поставил его рядом с балаболом, и проделал это при шестерых офицерах. Синеус на него уже не глядел, водя пальцем по алым крапинам гарнизонов на карте. Огнев едва приметно поджал губы. Жест означал не одобрение, а зарубку про себя: зубаст, огрызается, надо приглядеться.

Муромский полковник, сухопарый Терентьев, повёл себя на иной лад. Муромские Стрельцы пережили войну, куда их бросил прошлый князь Терехов, и поднялись лишь стараниями Огнева да Панкратова, перетряхнувших их с ног до головы. К переменам в Муроме притерпелись. Терентьев осведомился по-деловому, о сроках развёртывания единого снабжения и о том, чья рука будет визировать приоритеты заявок. Спросил без шпильки, по-рабочему. И всё-таки в его сдержанности сквозило ожидание: слова он выслушал, теперь жаждал увидеть дело.