Боярыня Ягужинская переступила порог, и я приготовился к обтекаемым оправданиям, отшлифованным по дороге до зеркального блеска, какими она привыкла орудовать на совещаниях. Заговорила она иначе. Опустилась на стул, пристроила на колени неизменную кожаную папку и начала первой.

— Я подвела вас, Ваша Светлость. Начнём с этого, чтобы не растрачивать ваше время на расшаркивания.

Откровенность сбила меня с настроя распекать её. Ручка, которуб я вертел в пальцах, легла на сукно, и я откинулся в кресле.

— Занятный заход. Обыкновенно мои чиновники тратят первые десять минут, доказывая, что виноват кто угодно, кроме них самих.

— Машину не починишь, пока врёшь, какая деталь сломалась, — обронила она ровно, без заискивания и без вызова. — Я пришла назвать сломанную.

Седины в её тёмных кудрях будто прибавилось за минувшие месяцы. Черты остались прежними: резкая лепка скул, родинка на щеке. Зато усталость залегла глубже, чем при первом нашем знакомстве, а спину Аглая держала с той же несгибаемостью, словно к лопаткам ей прикрутили доску.

— Тогда называйте, — кивнул я. — Внимательно слушаю. Отчего половина моих дворян за месяц вбила себе в голову, что я вознамерился отнять у них землю? Причём без гроша компенсации.

Расстегнув папку, Аглая вытянула несколько листков, испещрённых убористым почерком.

— Оттого, что я сеяла вдолгую, а всходов потребовали назавтра. Я готовила людей к реформе исподволь, по зёрнышку, — проговорила она. — Информационный приказ заточен под, назовём это так, неспешную вспашку почвы. Газеты, подмостки Градского, крикуны в Пульсе. Капля за каплей нужная картина просачивается в головы, и к часу указа люди встречают его, как старого знакомого. Дело это долгое, на месяцы, и держится оно на одном условии — на покое. А покой испарился за сутки.

— Конкретнее.

— Три удара разом. — Аглая чуть вздёрнула подбородок, и в голосе прорезалась лекторская выверенность. — Заокеанский импульс обрушил Эфирнет. «Содружество-24» онемело на четверо суток, Пульс затих, блогеры словно языки проглотили. Моя работа завязана во многом на цифровые жилы. Перережьте их, и она рассыплется. А слухам, Ваша Светлость, ни портал, ни передатчик без надобности.

Я слушал, не перебивая. Возражать было нечем. Слух и впрямь оказался единственным изобретением, которое за тысячу лет ни разу не пришлось чинить. Ни сети ему не надо, ни грамоты, ни дорогого электричества — знай перебегает из уст в уста, как перебегал ещё при моём деде.

— Суворин, — добавила она тем же ровным голосом, — мог бы развернуть антикризисное вещание, едва порталы зашевелились. Кабы не корпел над своими рейтингами.

Шпилька была лишней. Эфирнет рухнул у Суворина наравне со всеми, и пенять ему за нерасторопность в первые сутки после обвала значило кривить душой. Поправлять я не стал. Лишь зарубил на памяти: стоит разговору свернуть на Суворина, и голос Аглаи на краткий миг наливается чем-то, что скверно мирится с её хладнокровным разбором. Этот человек свёл в могилу её мужа по велению Потёмкина, а нынче греется при моём дворе, сохранив и кошелёк, и положение. Желание мести, утрамбованное под безупречной осанкой, никуда не делось. Начни она однажды разворачивать Информационный приказ на сведение личных счётов, вернёмся к беседе. Покуда пусть трудится.

— Второй, — продолжила Ягужинская, не заметив паузы или притворившись. — Вас не стало рядом. Помещиков держал в чувстве не указ и не моя передовица. Их контролировал страх перед вами лично. Арифметика простейшая: покуда князь на месте, никто не щупает границу дозволенного, потому как князь имеет обыкновение казнить своих врагов. Исчезли вы, и страх выветрился. Статью я сочиню хоть самую зажигательную. Подменить собою человека, который сворачивает набок челюсти, никакой статье не под силу.

Выходило, что вся моя держава покуда держится на одной физиономии — моей. Стоит ей отлучиться за океан, и подданные принимаются вести себя так, словно учитель вышел из класса, а мел остался без присмотра.

— Третий. — Она опустила первый листок на стол лицевой стороной вниз. — Молва о вашей гибели обратила отсутствие в безвластие. К слову, ваша гибель собрала такой охват, какого я вам при жизни ни разу не выбивала. Дурная весть разносится сама и бюджета не просит.

Уголок её губ дрогнул едва уловимо. За боярыней водилась манера ронять шутки с непроницаемым лицом, и я почти не усомнился, что услышал одну из них.

— Помещичий ум прост, как полено. Князь мёртв, стало быть, и реформа издохла вместе с ним. И тут же изнанка той же монеты: князь мёртв, платить за отъятую землю некому, а землемеры в пилотных деревнях знай себе кромсают наделы на доли. Для дворянина складывается печальная картинка. Землю под носом уже метят вешками, рассчитываться за неё некому, и вывод сам просится на язык: попросту отберут.

Она примолкла на удар сердца, проверяя, поспеваю ли я за нитью рассуждения. Я поспевал.