«Может, может, даже и без чернил может. Просто нанимая охульников, чтобы те клеветали на Брунхильду по базарам да площадям!».

– И после старого графа он трудится для Раухов? – продолжает генерал.

– А чего же ему не трудиться на них? И при графе, и при них он всегда в силе; пользуясь их покровительством, он на других силу свою применял, никто ему противиться не мог, ни судьи, ни другие стряпчие, все же всегда знали, чей он человек. Дела Бельдрих вел неправедные всегда. То в пользу Маленов, то в свою. На том он и разбогател, – поясняет сенатор.

– А дети есть у него?

– У него три дочери, так вот одного зятя с собой в суды таскает. Наследник он у него. Хотя тому бы гусей лучше пасти, по причине врождённой бестолковости, – отвечает генералу его ночной собеседник.

– Значит, Раухам стряпчий служит в делах законных, а в делах незаконных они своих родственников Гейзенбергов используют?

– Ну да. Но Гейзенбергов и просить не нужно. Семейство злое, оголодавшее, шесть братьев всё-таки, пятеро без земли, и у всех шестерых – семнадцать сыновей, а у некоторых из этих уже и свои сыновья народились, так что им только пообещай чего-нибудь, они уже и так стараться будут. А Раухи титул жаждут, вот вы им и мешаете.

– Ну а как же вы? – вдруг спрашивает генерал.

– Я? – сенатор не сразу отвечает.

– Да, вы… Сидите и всё мне тут рассказываете, разве о том вас Валентайн Гейзенберг просил?

– Нет, не о том, – соглашается Гумхильд, – Валентайн Вильгельм Гейзенберг просил меня стать ближе с сенатором Виллегундом, чтобы знать, что Эшбахты замышляют, а уж к вам приблизиться я сам решил. Поэтому и просил Виллегунда.

– И зачем же вам со мной сближаться?

– Так мне лучше будет. Не хочу остаться на проигрывающей стороне.

– Думаете, что Раухи – проигрывающая сторона?

Тут сенатор молчит некоторое время. И лишь потом произносит:

– Они замшелые… Не чувствуют, что новые ветры веют. Не чувствуют. Как будто слепые, не видят ничего, ничему не учатся. Не хотят знать и слышать. А времена пошли другие, времена храбрецов и больших денег. А Раухи и Ульберты всё про свою древнюю кровь талдычат, про свои права, про наделы… А в городе некоторые купцы уже богаче всей их высокородной оравы будут. Опять же хоть Кёршнеров ваших бери, хоть Фейлингов. Малены – прошлое, а такие, как вы, – будущее.

– Такие, как я? – уточняет генерал.

– Такие, как вы, – подтверждает сенатор. – То есть люди дела. Вы да Дитмар Кёршнер как раз новые люди и есть, он в делах кожевенных, вы в деле военном. Поэтому вы будете принца встречать, а не Валентайн Гейзенберг и не Карл Раух. Поэтому к вам благоволят герцоги и архиепископы.

«А он хитёр! Вон как красиво говорит, и слова его за лесть не всякий примет. Уж очень складно слагает, очень…».

– А что же, Валентайн сейчас в городе? – продолжает интересоваться Волков.

– Нет, чего ему тут быть, когда вы приезжаете. Среди них впрямую схватиться с вами желающих вы не найдёте… Хотя… Вы не пренебрегайте охраною, у Маленов много молодых людей, что злы на вас, злы до ненависти, они могут что-то устроить, да только исподтишка, но этих молодцов старшие отговаривают от того, чтобы взяться за кинжалы и аркебузы. Да и то лишь потому, что боятся вашей мести в случае конфуза. Такого конфуза, который вышел с графом и графиней.

Это генералу было и так ясно, и так как ему кажется, что Гумхильд не хочет говорить, где находится Валентайн Гейзенберг, он настаивает и снова спрашивает:

– Так где же сейчас Валентайн?

– Наверное знать не могу, – отвечает ему сенатор, – но велено ему писать в их замок, в Гейзен, что будет в трёх часах пути, если верхом от города, как раз на север.

Тех мест Волков не знал, дорога на Вильбург шла чуть западнее.

Но он запомнил и кивнул: хорошо.

– И что же вы собираетесь ему теперь писать?

– Ну, раз уж нас видела половина судейских нашего города, то напишу, что завтракал с вами. Говорили о приезде принца и о субсидиях на ремонт дворца, – тут Гумхильд усмехается, – ну, за это Малены вам даже благодарны будут. Они же всё думают, что сгинете вы на какой-нибудь войне, а наследник ваш молод, граф молод, так всё ваше им пойдёт, – и тут он говорит фразу, от которой у генерала закипает злость, как вода в походном котле: – Они и на ваш Эшбахт облизываются.

– На мой Эшбахт?