Мои дорогие. Главы пока пореже из-за моих обстоятельств, озвучка будет в конце след. Неделе.

Глава 11. Милослава

— Плюшка была миленькой… — всхлипывает Диляра.

Я изображаю полнейшую вовлеченность, но украдкой поглядываю на дверь с новым замком.

В своей жизни я привыкла полагаться только на себя. И нет — никакая я не жертва — это мой осознанный взрослый выбор. Прожить эту жизнь ярко и в кайф, но без партнера.

Отсюда — мой шок!

Для кого-то подобное проявление Давидом Андреевичем Литвиновым самцовости и мужской заботы — самое настоящее счастье.

Но только не для Милославы Селивановой.

Я привыкла сама вести дела и не быть никому обязанной. Сейчас же чувствую себя именно так. Вчера облапал за просто так. Сегодня вот замки поменял. Что теперь меня ждет?

Мало ли что там у него в голове?

Может быть, он вообще… контуженый!

Выглядит Давид Андреевич как питбуль — черный, насупленный и мрачный. Вот теперь и думай, что он хочет на самовыгуле и без намордника… Прижимался ко мне вчера своими гениталиями. Я ведь взрослая женщина — все прочувствовала.

— …Беленькой, а на лапках такие пятнышки. Будто сапожки, знаете? И хвост… Хвост такой необычный. Т-о-олстый, дли-и-инный, как у питбуля…

— Простите? Как у питбуля? — округляю глаза, выплывая из мыслей.

— Ну… Хвост у моей Плюшки! — обиженно смотрит на меня.

Уверена, лицо мое в цвет акцентной стены напротив — терракотовым становится.

Господи, что за мысли, Селиванова!

Секс для тебя давным-давно — максимум слово из четырех букв в сканворде, название коктейля в отпуске или… разборки с соседями сверху. Они так шумят — вот честно, другого эпитета не подберу — я затрахалась!

Участковый наш вопрос решить не может, всем остальным из подъезда тоже все равно. Беспредел какой-то.

— Вы показывали фото Плюши. Я помню. — живенько киваю и делаю пометку в блокноте. — И правда, она была очень милой собакой. Никогда таких не встречала!

— Спасибо, — Диляра с гордостью благодарит и вытирает слезы пухлыми пальцами. — Муж смеялся над Плюшей, называл ее Тумбочкой из-за того, что она была неповоротливой… Но для английского бульдога это нормально…

Вот…

Кажется, нащупала что-то стоящее.

— Вам было обидно, когда ваш муж так ее называл?

— Очень. Мы с Игорем из-за этого ругались.

— Вы говорили, что практически не ругаетесь с мужем? — подглядываю в блокнот.

— Да… А вот из-за Плюшки я на него крепко обижалась. Он оправдывался. Мол, это шутка, но я чувствовала, что специально так говорит. Чтоб меня позлить…

— Что еще вы чувствовали, когда Игорь называл вашу собаку Тумбочкой?

— Я на него злилась. — шмыгает носом.

— Это все?

— Нет… Мне казалось… Боже, это так стыдно.

— Стыдно сейчас озвучить при мне или то, что говорил Игорь, казалось вам стыдным?

Она замирает и смотрит в окно.

Думает долго.

— И то и другое стыдно… — тихо отвечает.

— Мы можем не говорить об этом, если…

— Нет, я скажу, Мила. Мне казалось, что Игорь говорит это мне. — поворачивается и выплескивает из себя.

— То, как обзывает собаку? — я удивляюсь.

— Да… Что я толстая. Я неповоротливая…

— Он вам говорил когда-то так?

— Напрямую в мой адрес муж такое сказать не может.

— Хотите — поговорим об этом?

— Д-да… — плачет еще сильнее. — Игорь никогда не критиковал мою фигуру, тем более что она испортилась после того, как я родила детей.

— Напомните, сколько лет вашим малышам?

— Младшему четырнадцать, — смущаясь, озвучивает возраст.

— Ах… Ясно. — обескураженно делаю пометку.

Мой кабинет не создан для того, чтобы обвинять или давить. Я даю людям поддержку. А в случае с фигурой сама склонна к полноте, поэтому знаю, как это сложно — держать себя в руках. Клянусь курогрудью!

Сессия заканчивается как никогда продуктивно — постановкой проблемы.

Очень часто наши беды связаны не с конкретной потерей, а с чувствами, которыми мы себе по отношению к ней разрешаем. У Диляры умерла собака, но это не только питомец. Еще и буфер в отношениях с мужем. Контейнер из ее обид и замалчиваний.

Мы прощаемся до следующего раза.

Как только остаюсь одна и заканчиваю с записями, в дверь настойчиво стучат. Следующая клиентка назначена через час, у меня окно, поэтому даже не удивляюсь, когда на пороге оказывается Литвинов.

Без пиджака и с подвернутыми до локтей рукавами белоснежной рубашки.

— Можно? — с интересом осматривается.

— Давид Андреевич, проходите! — я поправляю платок и смотрю на свой кабинет мужскими глазами.

Здесь — очень по-домашнему.

Рабочая зона с письменным столом и офисным стулом у окна.

В стороне мягкий, обволакивающий диван и уютные кресла.

Их два.