Раздался тихий щелчок, похожий на чихание робота. Моя рука вспыхнула белым пламенем, и я подумал, что было бы неловко умереть без громкого выстрела, которого я заслуживал.

Словно в замедленной съемке, я увидел, как татуированная кожа на тыльной стороне моей ладони выпячивается, а затем с огромной силой возвращается на место, снова разрывая ладонь.

Символ на перчатке Ирен тоже взорвался, разлетевшись на струи серо-железных искр и черного пара. Струя устремилась к лицу Джона, и за мгновение до того, как его поглотила магия, я увидел пулевое отверстие у него во лбу.

Боль в руке поднялась вверх по предплечью, заставив меня замереть на месте. Струя разрушенной магии рассеялась, и Джон отшатнулся назад, по его лицу текла ярко-красная кровь.

Меня охватила животная ярость. Джон пытался меня убить. После всего, через что я прошел ради него, он хотел пустить пулю мне в голову. Здоровой рукой я схватила биту для игры в ти-бол и перекатилась на колени. Со всей силы я ударил Джона по голени. Он упал на пол, его лицо ничего не выражало, а сам он обмяк.

Я вскочил на ноги. Левая рука горела так, будто в ней был огонь, но я все равно сжимала биту в правой. Я ударил Джона по запястью, и пистолет отлетел в коридор, но этого было недостаточно. Боль и страх взяли надо мной верх, и желание бороться, бороться, бороться было непреодолимым. Я ударил Джона битой по голове, и его глаза закрылись. Я бил его снова и снова. Красная кровь брызгала на стену, и я начал бить его по рукам и ногам, а потом снова и снова по разбитому черепу. Я понял, что кричу, и, продолжая размахивать битой, заговорила, выплескивая свой ужас.

— Ах ты сукин сын! Ах ты гребаный сукин сын! Я не мог...

Я остановился, пошатнулся и чуть не упал, прислонившись к стене. Моя левая рука все еще ужасно болела, и это, казалось, лишало меня сил. Я выронил биту и обхватил ее руками. По щекам текли слезы.

Джон неподвижно лежал на ковре, его голова превратилась в месиво.

— Я не смог тебя спасти, — сказал я. Мой голос звучал хрипло, и я сам себе казался самым глупым человеком на свете.

Я, пошатываясь, вышла в коридор и упала ничком на ковер. Если бы Эхо поднялась наверх, чтобы выяснить, что происходит, я была бы беспомощна, но что с того? Я подвел Джона, как и предполагал.

Но внизу были мои тетя и дядя, не говоря уже о той болезненной девочке. Я, пошатываясь, добрела до ванной, сорвала с полки полотенце и обмотала им простреленную руку. Кровь продолжала сочиться, поэтому я прижала рану к ребрам. Боль помогла мне прийти в себя.

По пути к лестнице я потянулась за призрачным ножом, и он тут же оказался у меня в руке. Я зажал его зубами и взял пистолет.

Пора было положить этому конец. Пора было убить Эхо.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ

Я думал, что упаду, спускаясь по лестнице, но каким-то чудом удержался на ногах. Рубашка была в крови там, где она просочилась сквозь полотенце, и я сильнее прижал его к груди. Я не был экспертом по огнестрельным ранениям, но знал, что нужно надавить на рану, чтобы остановить кровотечение. Колени у меня тряслись, но я не знал, от потери крови или от адреналина.

Я, пошатываясь, вошел на кухню. Там было темно, но тусклый свет ночника показал мне, что кухня полностью переделана. Я обошла стол, стараясь не задеть стулья. Было нелепо пытаться красться после всего, что произошло, но я все равно это делала.

Проходя через комнату, я окинул взглядом дом и увидел тени, мелькавшие за матовым стеклом рядом с входной дверью. Кто это был? Телохранители? Старуха с плохим слухом? Мне было все равно, лишь бы они не вмешивались.

Дверь в подвал была на прежнем месте. Я потянул ее на себя. Снизу доносился шум, похожий на завывания ветра, но постепенно он стихал. Заклинание почти сработало. Я поспешил вниз по лестнице, громко стуча каблуками по деревянному полу.

В поле зрения появился еще один телохранитель. Он был самым крупным из всех, а его большие карие глаза и длинный подбородок придавали ему сходство с кинозвездой. За его плечом я увидел, как вспыхнули нарисованные на полу символы и начали исчезать вместе с полом.

Я направил на него пистолет, чтобы держать его под прицелом, а затем выплюнул свой призрачный нож и зажал его между рукой с пистолетом и грудью.

— Я всегда слышал, что если выстрелить в кого-то из пистолета 22-го калибра, то он не умрет, а просто разозлится.

Он попятился, пока я спускался по лестнице. Я вдруг вспомнил, как в 13 лет в Джона попала пуля, пробив ему живот, как раздался выстрел и хлынула кровь. От этой мысли у меня закружилась голова, но я мог бы снова нажать на спусковой крючок, если бы пришлось. Если бы пришлось.

— Я слышал то же самое, — сказал телохранитель низким, глубоким голосом.

— Что ж, у меня тут достаточно патронов, чтобы стать самым надоедливым парнем, какого ты только встречал в своей жизни.