Джон не хотел разговаривать. Он шел по траве в сторону улицы, вертя головой из стороны в сторону и оглядывая кампус и тротуар. Он был похож на пантеру на охоте.

Мы свернули за угол, и я увидела на обочине фургон Джона. Я чуть не схватила его за плечо и не оттащила в сторону. Задний угол фургона был пробит, а там, где должна была быть сдвижная боковая дверь, висели три эластичных шнура.

— Да ладно тебе, Джон. Не надо.

— Давай поторопимся, — сказал Джон. Он забрался в фургон и пристегнулся к инвалидному креслу. Я заглянула внутрь и увидела, что обертки от гамбургеров разлетелись в разные стороны и прилипли к задней двери.

Нас точно остановят копы.

Я положил руку на искореженный, изорванный металл. Он был твердым и неподатливым. Я закрыл глаза, вспомнив, как Аннализ разорвала его в клочья, как бумагу.

— Ты в порядке, дружище? — Джон повернулся на стуле и посмотрел на меня через открытую дверь. Я забрался на пассажирское сиденье. Я не мог себе представить, как этот уродливый фургон мог ехать за дядей Карлом в полицейской машине и при этом остаться незамеченным. Копы слишком осторожны для этого. Как Джону это удалось?

— Я видел, как это произошло, — сказал я в качестве объяснения.

Джон был пристегнут ремнем безопасности. Я тоже пристегнулся. Джон выехал на проезжую часть и сделал запрещенный разворот.

— Конечно, — сказал он. — Я и забыл. Наверное, это было ужасно.

Я вспомнил, как Аннализ растоптала Пэйтон, а Эхо швырнула ее в металлический фургон. Я вспомнил их яростную схватку, упавшую металлическую фонарную опору и то, что выползло из горла Эхо.

— Это было...

— Помнишь всех этих людей? — спросил Джон. — Больных, которые толпились у моего дома и умоляли меня их вылечить?

— Конечно, — сказал я. Я был рад, что Джон переключился на другую тему. — Например, того парня, который в тебя стрелял?

— Не-а. Тот парень думал, что я одержим. Попробуй их различить. — Джон слегка посмеялся. Я взглянул на его руку с девятью пальцами, и мне стало не по себе.

Джон взял с приборной панели завернутый в бумагу бургер, развернул его и откусил огромный кусок. Он прожевал его, а потом проглотил. Его лицо исказилось от разочарования и отвращения. Он выбросил остатки бургера в кузов фургона.

Я повернулся на сиденье. Раньше я этого не замечал, но во многих обертках на полу фургона еще оставалась еда. Сколько они там пролежали?

— В общем, — продолжил Джон, — один из тех больных, которые умоляли о лекарстве, оказался богатым. Очень, очень богатым. И он решил, что может надавить на меня, верно? В общем, он купил агентство недвижимости, где работал папа, и уволил его.

— Ты шутишь.

— Акулы кружат, братан.

— И что теперь будет делать твой отец?

— Выйдет на пенсию. Он уже на пенсии. Просто его планы сдвинулись на несколько лет. У него не будет той подушки безопасности, на которую он рассчитывал, но он считает, что все будет в порядке, когда они продадут кое-что из того, чем планировали наслаждаться в свои золотые годы. Мама считает, что это даже хорошо. Она переживала за его здоровье. Теперь они говорят о том, чтобы съездить куда-нибудь и все такое.

— Все равно отстой, — сказал я.

— Ага. — Джон остановился на красный свет. Двигатель фургона работал на холостом ходу, и при каждом обороте колеса машина подпрыгивала. — Я много лет доставлял им хлопоты, и не всегда вел себя как паинька. Теперь, даже после того, как я вылечился, я приношу им одни проблемы.

Я кивнул и отвернулся.

— Не надо так на меня смотреть. Я уже говорил тебе, что теперь все по-другому. Со мной все в порядке. Я даже не злюсь на того богача. Я знаю, каково это, быть не в лучшей форме, понимаешь? Я знаю, каково это, так сильно хотеть вылечиться, что хочется рыдать.

Загорелся зеленый. Пешеходы глазели на разбитую машину, пока мы проезжали перекресток. Удивительно, что нас до сих пор не остановили.

Джон не унимался.

— Какая цена будет слишком высокой? Скольким людям ты причинишь боль, чтобы получить желаемое? Верно? Ты понимаешь, что я имею в виду, или я несу чушь?

— Ты беспокоишься о шансах богатого парня попасть на небеса.

Мне это не показалось смешным, но Джон рассмеялся.

— Может, у него и нет души. Тебе придется порезать его бумагой и посмотреть, упадет ли он.

— Укажи мне на него, — сказал я, удивленный серьезностью в своем голосе. Я был готов сразиться со всеми врагами Джона.

— Господи! Мне надоело говорить об этой ерунде. Лекарство лекарство лекарство лекарство лекарство лекарство лекарство лекарство лекарство лекарство от сна, еды вылечить. Это все, что я говорю об этих днях. Давай сменим тему. Скажите, что вы думаешь о шансах "Маринерс" в этом году?

— Ну, я не то чтобы за ними следил.

— Что? Ты что, перешел в другую команду? — в голосе Джона слышалось искреннее разочарование. Он как будто решил, что я ему изменил.