- Где я? – спросил он, и хорошо, что не по-арагонски.

- В плену, мой друг, - ответил я.

- О, хозяин! – обрадовался домовой. – Вы здесь! Но почему я тогда в плену?

– Тебя при драматических обстоятельствах пленила могущественная волшебница, у которой ты украл ценный талисман.

- Я? Украл?! – очень натурально удивился Нафаня. Потом полез за пазуху и смутился: - Да, действительно. Украл. Не удержался, простите, - он достал из-за пазухи выцветшую от времени простенькую тряпичную куколку в половину себя размером - и где она там только поместилась? Посмотрел на нее с обожанием, вздохнул, спрыгнул с трюмо, подошёл и с новым тяжёлым вздохом положил добычу к ногам поэтессы. – Простите меня, госпожа. Я никак не мог удержаться. Потому что это шедевр, это само совершенство!

- Я сейчас опять расплачусь, - пробормотала Марина Ивановна. – Ты прощён. Возвращайся к хозяину.

Нафаня огляделся, подошел ко мне, потоптался нерешительно.

- Хозяин, а можно я домой пойду? – робко спросил он.

- Нужно, - строго ответил я. – Но, чтобы больше никаких приключений! Из-под земли достану!

- Слушаюсь и повинуюсь, - серьезно кивнул домовой и исчез.

- Какой всё-таки прекрасный день, - задумчиво произнесла Цветаева. – Может, чаю попьём?

До встречи с Дубровским оставалось не больше часа, кроме того, мне позарез надо было в редакцию с ее мощным компом. Но отказать этой женщине? Да вы, верно, шутите!

- В ближайшие сорок пять минут я всецело в вашем распоряжении, - ответил я.

- А потом? – подняла она бровь.

- А потом у меня деловая встреча, на которую лучше бы не опаздывать.

- Какая насыщенная жизнь, аж завидно! – вздохнула она, и пошли мы пить чай.

И мы пили чай, и она говорила без умолку, перемежая воспоминания о Париже начала прошлого века с какой-то заумью из области теоретической аэромантии и, конечно, со стихами. Очень душевно, хоть и многое непонятно.

- Скажите, Федя, ведь наверняка вы всё-таки поэт? – вдруг спросила она. – Мне кажется, все некроманты просто обязаны быть поэтами. Вечный триализм: жизнь, смерть – и любовь! Ах, как это захватывающе!

- Увы, Марина Ивановна, не поэт я. Может, и стану им когда, но пока не чувствую ничего такого. Но вот песню спеть – могу. Позволите взять вашу гитару? Я видел там, на стене.

- Берите, конечно. Ее сто лет никто не трогал.

Я подумал, что в её устах «сто лет» вполне могли и не быть фигурой речи – и вздрогнул. Взял гитару, настроил, запел.

Мне нравится, что вы больны не мной.

Мне нравится, что я больна не вами…

- Уделал ты меня, Фёдор Юрьевич. Как говорится, нашим салом – да по нашим же сусалам. И то верно, всему свое время и каждому – своё, - вздохнула Цветаева. – Но романс превосходен. Музыка твоя?

- Нет, автор ее мне неизвестен, к сожалению[2].

- Жаль… Но будь готов, что однажды я возникну на пороге твоего жилища и попрошу спеть ещё.

- Договорились, Марина Ивановна.

- И пригласи на свадьбу. Я расскажу твоей жене, как никогда не стать старой, - сказала она, закрывая за мной дверь.

[2] Микаэл Таривердиев, если что. Федя просто не пожелал сознаваться ещё и в попаданчестве – и так наговорил лишнего.

Глава 10. Инициация

Наташа вернулась домой еще засветло. Проскользнула к себе, приняла душ, оделась в домашнее. Заглянула к родителям.

- Мам, пап, я дома.

- Всё ли хорошо? – спросил Константин Аркадьевич.

- Да, пап, - улыбнулась Наташа. – Отличный день. И премилая Таруса! Я, представь, у самой Цветаевой автограф взяла!

- Да ты что? У академика аэромантии?

- У великой русской поэтессы, прежде всего.

- Но что-то ты грустна, радость моя, - Ирина Сергеевна продемонстрировала материнскую проницательность.

- Я не грустна, мам. Просто…

- Ни слова больше! Константин Аркадьевич, я ясно вижу, что наша дочь влюбилась!

- С каких это пор ясновидение стало твоей сильной стороной? – изумленно поднял бровь отец.

- Не спорь с женой!

- Не буду, не буду, - вскинул он руки и обратился к дочери: - И что, действительно влюбилась, что ли?

- Ну, может быть, - смущенно пожала плечами дочь, твердо знающая, что родителям врать нехорошо.

- И в кого нас угораздило влюбиться?

- В экскурсовода, - с большим достоинством ответила Наталья. – Зовут его Фёдор, по батюшке – Юрьевич, а по фамилии – Ромодановский. Хорошего вечера! – и, кивнув остолбеневшим родителям, Наталья Константиновна удалилась.

- Это что, шутка была такая? – осторожно спросила Ирина Сергеевна. – Я-то как раз пошутить хотела.

- Сейчас посмотрим, - ответил Кудашев, включая компьютер. – Было бы обидно числиться старшим розмыслом по цифирьному приказу и не пользоваться возможностями родной конторы. Так… Так… Ох, мать моя женщина!

Повисла странная пауза.