Поэтесса открыла не сразу. Сперва, отодвинув штору, посмотрела сквозь застекленную дверь, развернулась и ушла. Я молча стоял, не предпринимая ничего. Снова выглянула, снова ушла. Я набрался терпения. На третий раз открыла дверь и тут же пошла вглубь дома. Я остановился на пороге.

- Ну, что, что, что вам еще от меня? – быстрым шагом вернулась она. – Ну да, я, вероятно, немного погорячилась, но я в своем праве, потому что вы, - она обличающе указала на меня пальцем, - вы украли у меня очень важную и ценную для меня вещь, которая ни денежной, ни какой еще стоимости ни для кого, кроме меня не имеет. Так что мой гнев оправдан! Все живы? – спросила она без паузы после филиппики.

- Да.

- Ну и слава Богу, - перекрестилась она. – Тогда что вам от меня надо?

- Много что, - спокойно ответил я. – Для начала, хотя бы узнать, что такое и каким образом я у вас украл, что вы едва не угробили шесть человек, пятеро из которых - дворяне?

- Та-ак, интересно! То есть, теперь вы пришли ко мне разыгрывать комедию?! Да вы… Да я вас вон сейчас вышвырну!

- И это будет перебор. Без магии вы не справитесь, а с ней – придется отвечать.

- А это необходимая самооборона, потому что вы на меня напали!

- А я буду отрицать.

- Что ваше слово против моего? Пыль! Кто вы – мелкий винтик из земщины, и кто я – академик магии?!

- Отлично. Тогда скажите мне, сударыня, как «винтик из земщины» может без единого шанса на успех напасть на академика магии, если он не одержим самоубийством? Где ваша логика, Марина Ивановна?

- Какая логика у женщины, да ещё поэтессы?, - махнула рукой она и разревелась. – Садитесь, я сейчас.

Она ушла, а я огляделся и сразу нашёл Нафаню. Мой домовой, спеленутный, кажется, воздушным потоком, неподвижно застыл на старинном трюмо. Вернулась Цветаева, посвежевшая, без следа слёз.

- У меня был когда-то домовой. Не такой, как у вас, другой. Давно. Я обменяла его на дом в Праге. Бог мой, какая там была шикарная лаборатория! Представьте, меня уверяли, что дом стоял ровно на том месте, где угробили Франкенштейнов Ужас… Работалось там, конечно, как нигде больше. Но потом… Потом я тосковала по моему Капитошке, проклинала себя за слабость – ну зачем, зачем мне та лаборатория? Что я, в Тарусе работать не могла? Могла, еще как – вон, по сей день работаю, и ничего, ничего. Да и уехала я оттуда скоро, и дом тот продала… И тогда Макс Волошин своими руками сделал крохотную куколку. Дурацкую – Макс вообще рукодельник был не очень, зато поэт прекрасный, и друг чудесный, таких больше нет. Дурацкую, но бесконечно милую. А после вашего визита она пропала… - тут голос ее зачерствел: - В общем, так. Давайте меняться. Вы мне – моего Капитошку, я вам – вот это недоразумение. Идёт?

- Идёт, Марина Ивановна. Только вот если кто из нас и взял вашего Капитошку, так это как раз вот это недоразумение, как вы изволили выразиться, а вовсе не я. Давайте поступим так. Вы его развяжете, вместе допросим, а там видно будет?

- Чёрт с вами, давайте. Но не верю я, что этот безмозглый клубок эманаций мог что-то взять без вашей на то воли…- она щёлкнула пальцами и что-то пробормотала. Окутывавший домового поток исчез.

- А это ничего, вообще, что вы тут колдуете? - спросил я.

- Ничего, ничего. Дом заэкранирован, есть сертификат от Чародейского приказа - я же академик, мне можно. Но давайте, будите его.

- Нафаня! – позвал я. Ноль реакции. – Нафаня! – опять нет ответа. - Хосе Натаниэль де Лос Трес Барбосес Террибле Бромиста! – рявкнул я, но снова тишина в ответ, домовой как стоял неподвижной статуей, так и оставался стоять.

- А он точно ваш? – ехидно поинтересовалась Цветаева.

- Мой, мой. Во всяком случае, он много раз называл меня то «хозяин», то «мой добрый сеньор».

- Хм, занятно. Тогда давайте попробуем так. Повторяйте за мной, - и академическим тоном, медленно она начала диктовать: - Иплеатур вигоре эт эвигилет э сомно![1]

________________________________________________

[1] Наполнись жизненной силой и пробудись ото сна (лат).

- Так, сейчас… Блин, покойника какого ненароком не поднять бы… Ой…

- А вы что, умеете? – изумилась Цветаева. – Какая прелесть! Честное слово, я никому не скажу!

- Умею, хоть и нечаянно…

- За нечаянно у нас, как правило, бьют отчаянно, молодой человек! Но, может быть, всё же представитесь настоящим именем?

- Меня могли бы звать Фёдор Юрьевич Ромодановский. Но десятого июля отец изгнал меня и пресек род. С тех пор я Иванович и Нетин, даже настоящий земский паспорт есть, - я продемонстрировал ей документ.

- Однако, какие страсти! За что ж он вас так?

- За полную никчемность. Но на второй после изгнания день я инициировался, и теперь резонно опасаюсь, как бы чего не вышло.

- Понимаю вас. Но не волнуйтесь. Смотрите на вашего мерзавца, думайте только о его пробуждении и повторяйте за мной: Иплеатур вигоре эт эвигилет э сомно!

Я повторил, не отрывая взгляда от домового. Нафаня шевельнулся, захлопал глазками, - короче, ожил.