— Я должна была понять, почему ты так поступил, и мне жаль, что это заняло у меня столько времени, — мама протягивает руку и сжимает мою. — Но мне нужно, чтобы ты говорил со мной о том, что чувствуешь. Не отстраняйся от меня снова.

Я сжимаю её руку в ответ, но мне хочется броситься к ней на шею и крепко обнять.

— Я люблю тебя, мам.

— Я уже позвонила твоему тренеру, и он ждёт тебя на тренировке сегодня днём, — улыбается она, затем смотрит на меня пристальным материнским взглядом. — Я хочу быть твоим другом, но я также и твоя мама. А это значит, что я лишаю тебя машины на месяц. У тебя отличные ноги — будешь ходить в школу пешком.

Я смеюсь и киваю:

— Договорились.

— Твоя сумка в багажнике, — сообщает мама, паркуя машину.

Я наклоняюсь и целую её в щёку:

— Спасибо. — Затем выпрыгиваю из машины, готовый бежать в школу с лёгким сердцем.

— Майлз? — зовёт она. Я останавливаюсь, придерживая дверь. — Можем ли мы с Адамом прийти на твою игру завтра?

По какой-то причине при мысли о том, что они будут сидеть на трибунах, моё сердце трепещет, и я киваю.

Она улыбается в ответ.

— Хорошо.

— Хорошо, — подтверждаю я.

Это наше новое начало.

Глава 39 Майлз

— Значит, твоя мама не только разрешает тебе играть, но и сама придёт на нашу игру? — уточняет Сэм, когда мы выходим с последнего урока.

Я киваю.

Он обнимает меня за плечи.

— Твоя мама — ангел. Может, она и меня усыновит?

— Да ладно тебе. Ты же никогда не откажешься от маминого тикка масала[12].

Самир вздыхает.

— Верно. Боюсь, без этого я не проживу.

Мы заворачиваем за угол, и я замечаю впереди знакомые тёмные волосы. Эмма стоит у своего шкафчика. Её волосы, как обычно, растрёпаны, она кладёт учебник в сумку.

Раньше я бы развернулся и ушёл. Притворился бы, что не заметил её, — но после вчерашнего я не могу так поступить. Какая-то неведомая сила тянет меня к ней.

— Мне нужно кое-что сделать перед тренировкой. Ты иди вперёд, а я догоню, — обращаюсь я к Сэму.

— Только не задерживайся, иначе тренер будет в ярости, — предупреждает он, пятясь от меня.

— Не волнуйся, скоро буду.

Друг показывает мне большой палец и исчезает в толпе.

Я направляюсь к Эмме, чувствуя трепет бабочек в животе. Рука, которой я опираюсь о стену, дрожит.

— Привет, — говорю я. Мой голос звучит слишком высоко, и я снова чувствую себя маленьким ребёнком.

Она бросает на меня быстрый взгляд:

— Привет.

— Ты в порядке?

— Да, всё хорошо.

Эмма закрывает свой шкафчик, вешает сумку на плечо и отворачивается, чтобы уйти.

В моей груди закипает гнев. Как она может игнорировать меня после вчерашнего? Я провёл за рулём несколько часов, чтобы найти её и вернуть домой.

Я бросаюсь за ней, хватаю за запястье и разворачиваю к себе.

— Поговори со мной.

— Зачем?

— Потому что я волнуюсь за тебя.

Эмма сглатывает, глядя в пол:

— Не стоит. — Затем резко высвобождает руку и снова идёт прочь.

— Нет, — отрезаю я, забегая вперёд и вставая у неё на пути. — Я сыт по горло тем, что ты меня отталкиваешь!

Я не знаю, чего ожидал. Я никогда раньше не повышал на неё голос, но её безразличие раздражает меня ещё больше. Она даже не поднимает глаз.

— Я просто хочу поговорить с тобой. Это так неправильно?

Эмма переминается с ноги на ногу, дёргая ремешок сумки.

— Я опаздываю.

— Куда?

Я замечаю, как она слегка вздрагивает. Её глаза встречаются с моими.

— Это что, допрос?

На мгновение я замечаю в ней проблеск былой игривости. Не знаю почему, но мой пульс учащается, когда она смотрит на меня.

— Это просто вопрос.

— Вчера, пока нас не было, миссис Майерс упала, и мы с Мэллори собираемся её навестить, — сообщает она.

Это действительно веская причина, чтобы торопиться.

— С ней всё в порядке?

Эмма кивает:

— Да, но какое-то время она будет испытывать боль.

Странно разговаривать с ней вот так. Разговор должен даваться легко, но всё равно ощущается натянутым. Она говорит, но не так, как должна. Раньше она загоралась, когда рассказывала мне что-нибудь, а сейчас её свет тусклый и бледный.

И хотя Эмма сейчас не плачет, я вижу отголоски той несчастной девочки, которую видел вчера. Я не могу выбросить это воспоминание из головы. После стольких лет оно не должно так сильно задевать меня, но задевает.

В каком-то смысле она напоминает мне меня самого. Возможно, мы не так уж и отличаемся. Я отдалился от мамы, потому что не верил, что она меня поймёт, — и я ошибался. А что, если я ошибался и насчёт Эммы?

Я хочу ошибаться. Может быть, она отталкивала меня не потому, что изменилась. Может, она отталкивала меня, потому что ей было больно.