Я никогда не видел столько печали в глазах Эммы. Она всегда так хорошо умела скрывать свою боль, маскируя её шутками или отвлекая внимание, что я и не подозревал, насколько глубоко она страдает. То, как Эмма говорит о себе, разбивает мне сердце.

У меня всё внутри переворачивается.

Я был так уверен, что знаю её, но, кажется, ошибался. После того, как она причинила мне боль, я убедил себя, что ей на меня наплевать. Я позволил ей оттолкнуть меня. Позволил себе возненавидеть её.

Кажется, всё это время я упускал из виду, насколько Эмма была сломлена.

Жаль, что она не говорит со мной так, как говорит с Мэллори. Я хочу знать, что пошло не так между нами, не только в ночь смерти Дюка, но и после.

 

Мы возвращаемся домой. Мэллори почти сразу засыпает, сидя на переднем пассажирском сиденье. Эмма сидит сзади, поджав ноги, и смотрит в окно.

Странно видеть её вот так, вблизи, потому что я отвык от этого. Всю нашу жизнь она была той, кто заполнял тишину, но сейчас слышен только шум шин по асфальту. Это неправильно.

Ей всё ещё больно? Не будет ли бестактно с моей стороны задать ей все те вопросы, которые жгут меня изнутри?

Я понимаю, что ещё не время, и молчу.

 

Через некоторое время я останавливаюсь на заправке, чтобы заправить машину. Зайдя внутрь, не могу удержаться и подхожу к холодильнику, чтобы взять шоколадное мороженое. Вернувшись в машину, я кладу его на колени Эммы, как будто поднимая белый флаг.

— Зачем это? — удивлённо спрашивает она.

Я пожимаю плечами, не желая придавать этому слишком большого значения.

— Это твоё любимое.

Эмма касается обёртки обеими руками и смотрит на меня какое-то мгновение, прежде чем снова отвести взгляд. Она смотрит на мороженое, но не открывает его.

— Почему ты так добр ко мне?

— Мне не нравится видеть тебя расстроенной.

— Ох.

Моё сердце бьётся со скоростью сто миль в час, пока я жду, что Эмма добавит что-нибудь ещё. Она молчит.

Я меняю положение и завожу машину. Бросаю взгляд на Эмму в зеркало заднего вида.

— Ешь, пока не растаяло.

 

Когда я возвращаюсь домой, уже темнеет, и мама сидит возле двери.

— Где ты был?

— Я знаю, что уже поздно, прости. Просто катался.

— Ты пропустил ужин.

— Мне очень жаль. Я заглажу свою вину. Обещаю.

Она кивает, поджав губы.

— Твой, э-э… — Её челюсть слегка сдвигается в сторону, когда она процеживает сквозь зубы: — Твой тренер звонил мне сегодня. Он хотел узнать, почему тебя не было на тренировке.

Я опускаю глаза.

— Что происходит, Майлз? С каких пор ты мне лжёшь?

В её голосе слышится обида, и мне это не нравится. Я знал, что скрывать от неё что-то неправильно, но слышать боль в каждом её слове — это как удар под дых.

— Прости.

— Перестань повторять это и расскажи, почему ты так себя ведёшь. Ты со мной больше не разговариваешь. Я что-то сделала не так? Тебя постоянно нет дома, а когда ты всё-таки появляешься, то всё время прячешься в своей комнате.

— Мне тяжело, — шепчу я.

— Что тяжело?

Мне тяжело дышать, хочется убежать и снова спрятаться, но какой в этом толк? Это только расстроит маму, а мне станет ещё хуже, чем сейчас.

— Всё изменилось, когда ты вышла замуж, — выпаливаю я.

— Тебе не нравится Адам? — ахает она.

— Он не мой папа, — выдавливаю я и закусываю щёку, не желая плакать перед ней. — Теперь всё по-другому. Ты убрала все наши семейные фотографии, и в доме пахнет по-другому. Мы едим другую еду и смотрим другие передачи.

Прикусывание щеки не останавливает слёзы. Я замечаю, как выражение её лица меняется с раздражения и разочарования на беспокойство и грусть.

— Я чувствую себя потерянным в собственном доме. Бейсбол — единственное, что у меня осталось от папы, а ты хочешь отобрать и это!

— Почему ты мне ничего не говорил?

Мои пальцы немеют.

— Потому что ты теперь счастлива, — признаюсь я.

— Я хочу, чтобы мы все были счастливы, — бормочет мама, и выражение её лица совсем не похоже на счастье.

— Как я могу быть счастлив, когда слышу, как вы смеётесь и разговариваете в коридоре, — мой голос прерывается, дрожит на полуслове, — а мне приходится напоминать себе, что это ты и Адам, а не ты и папа?

Знаю, это не должно меня задевать — папы нет уже так давно, — но осознание того, что Адам занимает его место, снова раздирает мою рану до крови. Никто не предупреждал меня, каково это — видеть, как другой мужчина целует маму и держит её за руку, как раньше это делал папа.

И никто не говорил мне, как сильно виноватым я буду чувствовать себя за то, что ненавижу это. За то, что желаю, чтобы Адам исчез, хотя это значит, что мама будет одинока.

Мне стыдно за свои чувства, потому что я не жду от неё чего-то особенного. Папы больше нет, а Адам никуда не денется. Такова теперь наша жизнь. Я знаю, что должен принять это.