Когда Кэтрин и Майк прилетели домой через два дня, они подтвердили детективу, что их дочь действительно позвонила им тем утром и передала те же сведения. Они также подтвердили, что общались со своей старшей дочерью в последующие три недели и заметили ухудшение её настроения, а также знали, что она употребляет запрещённые вещества после неудачи на выпускных экзаменах в прошлом году.

В ночь её смерти Марк рассказал следователям, что когда он проснулся и обнаружил, что её нет, у него появилось дурное предчувствие. Тогда он разбудил Лиз, которую по просьбе отца Кива держала в сильно седативном состоянии, посадил её в машину и поехал искать девушку. Когда его спросили, почему за эти три недели ни разу не вызвали врача или семейного друга для Лиззи, Марк ответил, что Кива стыдилась болезни сестры, что у Лиз были частые и сильные приступы гнева, и что родители научили их справляться с этим втайне.

Марк сказал, что во время своей поисковой езды по городу он впервые заметил сирены и мигалки у реки. Он почувствовал панику и направился к мосту, думая, что это может быть связано с Кивой, и тогда увидел, как жандармы и пожарные вытаскивают из реки его девушку.

После этого Марк замолчал, сказав, что больше ничего не помнит о той ночи и отказывался говорить об этом.

Вопросов оставалось очень много, а рассказ Марка был единственным источником информации, потому что его девушка умерла, а моя — молчала.

Лиззи не говорила с той ночи, когда Кива умерла.

Не когда жандармы просили у неё показания.

Не когда я пришёл в дом.

Не когда вызывали врачей.

Не когда её родители прилетели из Штатов.

С тех пор ни одного слова не вышло из её уст — с той самой ночи, когда гардаи вытащили из реки безжизненное тело её сестры.

***

Кладу кусок пиццы на бумажную тарелку, я пробирался сквозь толпу сочувствующих на кухне у моей девушки и направился наверх, в её комнату.

Она была именно там, где я её оставил.

Погружённая под одеяло.

— Ну же, Лиз, у меня есть еда. Никакой реакции.

Ни даже малейшего движения.

— Я знаю, ты меня слышишь. Поставив тарелку на импровизированный матрас — тот, на котором я спал каждую ночь с тех пор, как умерла её сестра, — я перелез через гору одеял и сел на край её кровати, держа тарелку в руках.

— Итак, у тебя есть два варианта, — спокойно сказал я, отламывая кусок. — Ты можешь сесть и съесть это сама, или я покормлю тебя.

Способ не важен. Главное — чтобы ты поела.

Я не хотел казаться бессердечным мудаком, но Лиз не могла прожить без еды, а её родители слишком поглощены горем, чтобы взять ситуацию в свои руки.

Вступаю я.

— Значит, будет «вертолётный» обед. Переместив тарелку на её тумбочку, я отломал маленький кусочек пиццы и поднёс к её губам. — Ну же, Лиз. Погладил её по щеке свободной рукой, пытаясь вернуть её к жизни. — Один кусочек для меня?

Её тело заметно дрогнуло, и она открыла рот.

Слава богу.

— Вот так, — похвалил я, когда она приняла кусочек. — Теперь нужно жевать, Лиз. Снова погладил её по щеке, вытирая свежие слёзы, стекавшие из покрасневших глаз. — Ты можешь?

Без возражений она прожевала кусочек и, казалось, ждала дальнейших инструкций.

— Можешь проглотить, Лиз, — сказал я, чувствуя, как сердце снова разрывается от боли в этом бесконечном кошмаре. Когда она сделала это, я отломал следующий кусок и повторил ритуал, пока она не съела весь кусок, за исключением корочки — она лежала, и я не хотел, чтобы она поперхнулась.

Когда она съела достаточно, чтобы протянуть ещё один день, я аккуратно вытер ей лицо и устроился на кровати напротив. Её бледно-голубые глаза смотрели прямо на меня — опухшие и покрасневшие.

— Я люблю тебя, — прошептал я, положив руку ей на щёку. — Я всегда буду рядом.

Лиз не ответила словами, но когда она положила дрожащую руку мне на щёку, я понял — она меня слышит. Она ещё здесь.

 

 

ТЫ НИКОГДА НЕ ЗАБУДЕШЬ МЕНЯ, СЛАДЕНЬКАЯ

Лиззи

30 апреля 2000 года

 

— Почему ты ничего не сделал…

— Майкл, она всего лишь ребёнок…

— Почему ты не помог ей? Она была тебе семьёй! Ты должен был что-то сделать…

Онемев, я вцепилась в верёвки качелей по бокам и ударяла ногами по земле каждый раз, когда пролетала достаточно низко.

Даже отсюда я всё ещё слышала их в доме.

Разливают чай. Едят сэндвичи.

Разговаривают.

Ведут себя так, будто мир всё ещё крутится.

Заткнитесь.

Заткнитесь.

Да заткнитесь же, чёрт возьми!

Предательство заполнило пустую оболочку в моей груди, подпитанное ненавистью такой силы, что мне хотелось закричать.

Глаза жгло от слёз.

По телу расползалась ледяная стужа, превращая сердце в лёд.

Гнев засел глубоко в костях.

Это было несправедливо.