Было обнаружено, что точная математическая форма, которой должны были следовать вены Осеребрения для осуществления этого процесса, представляет собой невероятно сложную кривую одиннадцатого измерения. Абстрактная красота этой кривой могла радовать учёных; но она была бесполезна для миллиардов людей в мире, чьи зеркала внезапно оказались совершенно непригодными для их прямой задачи. Самый очевидный пример: как могла юная женщина с длинными струящимися локонами причесаться в отражении какого-то старого, дряхлого лысого мужчины?

Да, ибо некоторых мужчин отражали женщины. Осеребрение не ведало предрассудков. Старых отражали молодые; геев — натуралы; чернокожих — белые; богатых — бедные. Сначала это растворение границ вызывало лишь гнев по обе стороны стекла. К счастью, хотя световые волны могли путешествовать по венам Осеребрения, звуковые — нет. Проклятия не были слышны, но, разумеется, легко угадывались по выражениям лиц.

Но затем, и спустя лишь очень короткое время, люди мира приняли свои новые отражения и научились работать с ними. И вот так старые, дряхлые, лысые мужчины научились изображать расчёсывание длинных золотых локонов. И мир стал считаться лучшим местом благодаря соединению в серебряной глубине.

Единственные тревожные моменты возникали из-за простого математического свойства: каждая вена Осеребрения имела лишь две точки входа — начало и конец. Из-за этого процесс работал только тогда, когда число людей в мире было чётным. При вечной игре рождений и смертей время от времени человек подходил к своему зеркалу, ожидая увидеть приветствующего его партнёра, и обнаруживал лишь пустоту, ничто, ужасающую бездну.

Это явление называлось Замутнением и заставляло избегать всех зеркал до того дня, пока население планеты вновь не становилось чётным и у всех световых вен появлялись и начала, и концы.

Новое лицо являлось, чтобы обнять ваше отражение, и улыбки копировались идеально. Создавая равновесие в мире.

Пока Осеребрение не пожимало плечами вновь; на сей раз не только в пространстве, но и в прошлом, и в будущем. Так что, возможно, однажды вечером, можно будет сказать, что все зеркала всех времён…

ПОКА ВСЁ НЕ ИСЧЕЗНЕТ

На днях я ужинал с Малышом Сигналом, как вдруг он упоминает новую игрушку в городе, некую девицу, что делает себе в казино аккуратную рыбную запеканку.

— Манки-Фанки, зовут её, — говорит Малыш, уплетая за обе щёки, — и явно рождена рыбачить. Хочешь проверить? Может, избавишься от червяка, да и мне с мышкой перепадёт лишнего?

— Продолжай жрать, — сказал я ему. — И оставь червяка в покое.

Малыш был отличным экспериментом; мышь, жившая у него в желудке, была дружелюбным созданием, если её хорошо кормить, и экспертом по всем свежим слухам.

Некоторым из нас так не везло с рождения.

Я кинул Малышу рыбёшку, малявку, само собой, за наводку.

А потом я теряю это. Что-то проглатывается, и наступает тьма, пока я не оказываюсь в этом кото-трамвае, втиснутый в толпу, липкий от пота. Клянусь, я был единственным получеловеком на борту.

Трамвай был передвижным зоопарком, забитым до отказа змеедевками, псинопацанами, свинолюдьми, птицетёлочками. Все экземпляры. Они поднимали визг и рёв, настоящий переполох, о том, что сегодня будет их самый удачный день.

Ага, конечно. Я слышал это всё раньше, тысячу раз эдак. Но если у этой новой девицы в городе и вправду было что-то от обезьяны — а это высоко в пищевой цепи, — может, мне наконец удастся наловить достаточно денежной рыбы, чтобы почистить голову. Уж точно не помешало бы.

Мы все вывалились на окраине города, в кошачий парк. Безумное стадо ринулось к воротам казино, а я плёлся сзади, чувствуя внезапную пустоту. Черепной червь подгрызал что-то важное, и ещё один кусочек моей жалкой жизни уплывал. Что-то о моей матери или о девушке, не помню. Чёрт, что же это было?

Тьма.

В фойе я обменял немного рыбы на фишки и затем просочился в зал фрактальной рулетки. Место было забито, от стены до стены — куча лохов. Тони МакХул играл на колесе, одновременно укачивая свою кобру. Тони был одной из моих верных ставок — тощий пацан и ещё тощая змея, найденные мной за покером в какой-то собачьей дыре в центре. Змея извивалась, вылезая из-под его рубашки, и я точно знал, где она с ним соединена, потому что он показывал мне в сортире, когда мы заключали сделку. Не буду вдаваться в жуткие подробности, но после этого мне пришлось одолжить ему немного рыбы на игру. МакХул теперь ставил акулу на всё или ничего. Всегда плохая ставка, даже со змеёй в помощь.

— Ты знаешь Манки-Фанки? — спросил я его.

— Что это? Новая болезнь, от которой нам вакцину ставят?

Он выглядел нервным, змея тоже.

— Ты уверен? — спросил я. — Потому что она в последнее время неплохо выигрывает.

— Отстань от нас, пожалуйста. Колесо крутится.