Пиксель Сок бросилась к двери, но Марко легко двигался. Завязалась борьба, и вот она уже держала его за шею — так легко, её бас-рука сжала его тонкую белую шею. И механизм сжимался по её воле — длинные растянутые пальцы, следующие алгоритмам.

И парень… парень… ах…

Всё зашло дальше, чем он думал, особенно когда громкий выстрел наполнил его голову огнём, а её тело обмякло на нём.

Марко выронил пистолет. На его костюме, на его лучшей куртке, была кровь. Яблочный сок и кровь.

Левая рука Пиксель всё ещё сжимала его шею.

Обеими своими руками, тонкими, человеческими руками, Марко попытался разжать металлические пальцы. Но диджей была едва жива, сил ещё было достаточно, чтобы механизм продолжал работать. Руки Марко стали потными, пока он боролся за воздух, за освобождение, за вечер, что обернулся сущим кошмаром. Наконец, тело женщины обмякло, чёрная перчатка слегка разжалась, а затем зафиксировалась в одном последнем положении.

Теперь, когда он наконец мог дышать, хоть и с трудом, Марко осознал своё положение. Он пытался вернуть ту самую былую крутость и огонь, что заставили его пойти на эту авантюру. Он должен был войти и выйти: обменять пластинку, узнать секрет, договориться. Конечно, может, чуть припугнуть здесь и там, что потребуется, но не убивать её.

Она действительно мертва? Он не мог сказать. Он посмотрел вниз на тело, свисавшее с его шеи. Её другая рука, правая, в жёлтой перчатке, безвольно болталась, пальцы касались пола.

Затем шумы снаружи: и стук в дверь трейлера, удары, и крики людей снаружи. Пистолет. Он наконец понял, что выстрелил. Он никогда не хотел этого.

Чёрт!

К стеклу прижалось лицо. Что они, должно быть, увидели?

Марко позволил своему внезапно уставшему телу соскользнуть на пол. Диджей Пиксель Сок теперь лежала на нём, у него на коленях. Марко потянулся к её правой руке. Почти рассеянно он заметил, что она всё ещё двигается, всё ещё живая. С мрачным осознанием, что уж лучше довести это до конца, он начал стягивать жёлтую перчатку. Рука внутри, как он чувствовал, была тёплой, очень мягкой и наполненной пульсирующей жизнью. Наконец он снял тугую перчатку, палец за пальцем, а затем и её основу.

Спектральное сияние. Её рука переливалась тысячей ярких цветов. Из её рукава, из её запястья пульсировал клубок трепета, каскад жизни, поднимавшийся вверх, вдоль и простиравшийся, образуя лишь форму руки. Форму запястья, форму ладони, форму пяти пальцев. Рука росла, удлинялась, поднималась вверх, распадалась, превращаясь в облако цветов, следующее за музыкой по воздуху.

Всё, что мог сделать парень, — это громко ахнуть.

Цвета! Цвета!

Её рука была сделана из бабочек.

Он кричал, когда гунги выламывали дверь.

БАССОВАЯ ПЫЛЬ

В общем, ловят они этих жуков, ага? Живут они в Южной Америке. И отрывают им надкрылья, перемалывают их в мелкую-мелкую пыль. Так этот тип сказал, во всяком случае. Порошок такой багровый, цвета крови. И что ты делаешь — ты сыплешь эту пыль на пластинку виниловую, олдскул, понимаешь, а потом врубаешь скретч-инъекцию старым алмазным жалом. И это просто… Эй, мистер Диджей! Дай нам клубного проскальзывания! Вечный грув в момент размягчения, о да! Разорви моё танцующее сердце, умоляю. То есть, ты в жизни не слышал такого баса. Как будто это отражение лунного баса в океане, с самой глубины. Толпа на танцполе просто испытывала оргазм. Правда, слушай меня. И ладно бы что, но всего щепотка этой дряни чуть не спалила всё заведение, так что я думаю, а что я могу сделать с целой унцией. Ну, короче, покупаю я её у того мужика. Странной наружности он был, тощий такой, и с такими скулами, будто пара ножниц.

Но на этом история не кончается, потому что дальше он, понимаешь, достаёт свои бумажки для самокруток. Делает «Рислу-Сислу», да? И я думаю, а почему бы и нет, только ведь крутит-то он из одной этой бассовой пыли. Нет, клянусь, так и было. Затягивается он так, прямиком в затылочную долю, и протягивает мне. Говорит:

— Давай, приятель, послушай вот это.

Я такой:

— Чего?

— Послушай, — говорит он.

Ну, я и послушал. То есть, я выкурил это прослушивание, ты понимаешь? До самого конца, и облако наполняет меня, облако баса заполняет мои вены, и вдруг у меня внутри поселяется этот чёртов джаз-фанк. И ладно бы, я джаз-фанк даже не люблю. Беда в том, что мелодию теперь из головы не выкинуть, она там как жук летает, будто басовая пыль снова в крылья превратилась.

А он говорит:

— Теперь это с тобой навсегда, но ничего, можно же сделать ремикс.

— И как? — спрашиваю я.

— О, для этого тебе понадобится даб-сок.

— Даб-сок? — переспрашиваю я.

— Конечно, у меня как раз есть.

Пришлось покупать и это новое вещество, глотать его, и потом я просто… вау, понимаешь, как дабнутая версия, впервые в жизни…

В ЛИМУЗИНЕ РОК-ЗВЕЗДЫ

Вот оно, начинается. Поехали! Вскроем эту малютку настежь! Снесём всё к чертям, устроим настоящую бойню. Здесь кроме нас ни души. Вперёд, адская колымага!