Я немного подучил латынь со времени своей первой (и последней) встречи с профессором Лехнером, и старался, как только мог, дешифровать значения работы. Я имею в виду не текстовое сообщение, открытое Босли, не дикий полёт экстраполяций Лехнера, — скорее, я искал скрытый в работе посыл. Механизм, магию, если вам угодно, — те решающие несколько слов, отметин на бумаге, так радикально воздействующие на человеческое тело. И всё это время, по мере того как я читал, как мог я не осознавать, что Босли, Лехнер, Каннингхем и, возможно, Олмстафф — все получили своё от метода? Все они приняли смерть от книги.

Я вышел из музея рано: двенадцатью минутами раньше окончания отведённого мне времени, и никогда до этого грязный лондонский дождь не падал на моё лицо так сиятельно!

Я закрою эту короткую историю подсчётом собственных экспериментов с Методом. Моя главная задача — установление точных пределов эффективности ритуала. Например, я уже пришёл к согласию с Лехнером в том, что слова и движения абсолютно безвредны, если применяются отдельно, проделав их самостоятельно. Во время этих экспериментов я чётко следовал его инструкциям.

В течение последних нескольких месяцев я пробовал различные комбинации слов и движений; например, проговаривал слова в реверсивном порядке или делал движения зеркально. Ни одна из этих вариаций не повлияла на моё тело.

Сейчас я в процессе применения Метода в его правильном порядке, но останавливаюсь на различных его пунктах, чтобы установить кумулятивный эффект. Из этих экспериментов я могу заключить, что первые десять минут таинства вообще не оказывают сколько-нибудь наблюдаемого воздействия. Только на одиннадцатой минуте в голове появляется какая-то лёгкость, скользящая по телу. Не скажу, что неприятная. На тринадцатой минуте она замещается внезапным страхом, который, должно быть, является физическим симптомом метода, или ещё, закономерной эмоцией, вызванной приближением смерти. Четырнадцатая минута проходит почти незаметно.

Когда исполнены завершающие пассажи Метода Олмстаффа, всё тело пронзает чувство нетерпеливого ожидания, как если бы оно жаждало немедленно закончить ритуал и радостно прыгнуть в область темноты!

И только благодаря огромному самообладанию удалось мне воздержаться от исполнения самой последней процедуры. Спуск с таких высот так грубо ввергает в безысходность, о которой я никогда не подозревал.

Мне осталось одно-единственное слово и одно-единственное движение.

Это слово — «окружность». Движение — лёгкое касание большим пальцем правой руки среднего, чтобы получился кружочек из плоти.

Вот таким образом.

И НИКАКОЙ СЛЕЖКИ

В общем, они выкинули меня из Стрэнджуэйс с пачкой просроченных сигарет и в той одежде, в которой я к ним попал. И с письмом от управляющего, в котором он отметил моё примерное поведение и духовное перерождение, а также заявил, что я буду отлично справляться с честной работой, если мне дадут такой шанс. Ага, вот почему, перед тем как меня выпустить, они прицепили на мою левую щиколотку этот брелок. Радио-пейджер, спутниковое наблюдение, замок на пароле — вот такой крутой аксессуар. Я должен был носить эту штуку два года. Два года постоянной слежки. Каждое моё движение будет отмечаться в каком-то здоровенном полицейском компьютере. И не спрашивайте меня, как эта штука работает, я просто парень, которому приходится её таскать. Два года я не должен покидать Манчестер.

Возле тюрьмы меня ждала Бетси, моя любимая девчушка. Мы поцеловались, обнялись, и она сказала мне, что никто больше таких брюк не носит, я ответил, что посмотрел бы на неё после четырёх лет вырванной жизни. Она сказала, что надо бы снять с меня эти штаны, и я, конечно, был очень даже не против.

Сначала её немного отталкивало это хитрое устройство вокруг моей щиколотки, потом оно начало её возбуждать, как какая-то садомазо штуковина. А после нашего третьего раза она и вовсе сказала, что это грустно, что я никогда не смогу полностью раздеться, быть абсолютно голым, целых два года не смогу. А я только и мог думать о том, что какой-то жирный коп сидит и смотрит на своей компьютерной карте, как маленькая точка исполняет джагу-джагу. Как будто какой-то вуайерист подглядывал за тобой. Меня от этого в дрожь бросало. Потом мы поговорили о работе, и о деньгах, и о том, что хренов Дэнни Бой слинял вместе с добычей. Потом она замолчала и отвернулась.

Так-так, Дэнни Бой. Старый добрый дружище Дэнни, верный помощник в прошлом, теперь ушёл в самоволку вместе с награбленным.

— Лондон, — сказала Бетси. — Прошлым месяцем, — добавила она.

И ещё она призналась, что хотела мне рассказать об этом во время своих визитов, правда хотела, но подумала, что от этого мне только труднее будет дождаться окончания срока. Я ответил, что наоборот, моя ярость очень даже ускорила бы время. И она спросила:

— Когда ты собираешься по его шкуру, Декс?

— Проблема в том, что я не могу.