— Это моя работа. Я доставляю буквы, — гордо объявил он, — по одной каждый день, согласно контракту.

— Какой контракт? — спросила Донна.

— Контракт, заключённый между мной и писателем.

— Каким писателем?

— О, он очень знаменит, мисс, и предпочитает сохранять анонимность.

— Он пишет всего одну букву в день? Наверное, он очень медленный писатель.

— Каждое утро он присылает мне сообщение о букве, которая ему нужна следующей. Я забираю её у поставщика и потом несу её через весь город к дому писателя. На мгновенье я подумал, что взял по ошибке букву «Ш». Это было бы катастрофой.

— А разве нельзя отправить её фургоном для доставок или по почте, например?

— В моём контракте сказано, что я должен лично доставить букву и именно в этой коробке. — Мужчина встал. — Мне нужно идти. Я уже опаздываю, а писателю срочно нужна буква «М». Он очень злится, мисс, если я не приношу их вовремя.

Мужчина поднял свою коробку.

— Подождите! — крикнула Донна. — Вы не сказали мне, о чём он пишет.

Но мужчина уже ушёл.

МЕТАФОРАЗИН

Джонни принимает метафоразин. Как заведённый, каждый день. Говорит, это сжигает его дом дотла, а стрижка подобна крыльям. Вы можете сказать, он глотает проблемы. Вы можете сказать, он лишь подливает масло в огонь своего возбуждения. Каждым обёрнутым плёнкой вечером залезает внутрь крошечной таблетки. Травит химией свои ощущения. Играет тот самый черепно-фортепьянный блюз. Джонни принимает метафоразин.

Он собака.

Сравнениум.

Люси принимает Сравнениум. Это почти хорошо. Она всего лишь плавно скользит, подобно луне по небу. Как летящий шлейф духов, как всё, что идёт от сердца. С глазами, как конверты с запечатанными в них слезами. Как шприц со слезами. Как влитый по капельке афродизиак, прожорливая, как Кадиллак, Люси принимает Сравнениум.

Она как собака.

Грэхем принимает Литотезол. Мозг размером с крупицы, то облачко паразитов, что роится в раю парочки вшей. Он волна растаявшего мороженого, когда занимается любовью, словно призрак. Искрится, как кладбище, но всегда без желания, а потом поёт Аллилуйя! Аллилуйя! Аллилуйя! как помпезная панихида по полицейскому. Грэхем принимает литотезол.

Он маленькая собака.

Джози принимает гиперболегид. Десять тысяч каждую секунду. Посмотрите на её лицо, когда она собирается коснуться неба, когда карабкается на высоту американских горок. Этот рот! Такое блаженство! Все планеты и спутники нашли свой дом у неё на губах. Это четырёхминутное предупреждение! Атомный язык! Нитропоцелуйное спокойствие. Джози принимает гиперболегид.

Она большая собака.

Аланис принимает Аллитерин. Она докапывает котлован до дна. И все демонстрации её дурных действий — доброжелательное презрение. Её динамо-машина недоброжелательна, да и её дамские думы. Дебилы продумывают дорогущие проигрыши по дороге к детоксикации. Аланис принимает Аллитерин.

Она дохлая дворняга, да, друг?

Десмонд принимает Ономатопиат.

Он лает, гав-гав.

Сильвия принимает Оксиморокс. У неё подростковые менопаузы. Принимает белоснежно-сахарный порошок и занюхивает антипригарным клеем. Она носит V-образные брюки, одевает очки для слепых. Нужно ампутировать танго, а затем найти себя совсем потерянной, в новом старом английском стиле! Сильвия принимает Оксиморокс.

Она полукот, полупёс.

Но Джонни принимает Метафоразин. Посмотрите на эти глаза, будто лопнул уличный фонарь, и улыбку, как полночный циферблат. Его плоть словно гофрированная крыша. Нож, вилка и ложка растут из его пальцев, у самого причёска как у зонта! Холод будоражит его мозг. Он исполняет фанфары атомов, скажу я вам! И вы знаете, словно начинаешь писать изысканную математическую формулу, которую стёр с доски перед долгими летними каникулами? Ну, это и есть он. Язык мчится по венам, но Джонни принимает Метафоразин.

Он настоящий пёс.

АЛЬФАБОКС (2)

— О чём он пишет? — Этот вопрос Донна постоянно задавала мужчине с алфавитной коробкой, когда они сталкивались. В последние пару недель они весьма сдружились, и иногда даже брали обед на вынос и ели вместе в маленьком парке за универмагом.

Он рассказывал ей всякие истории, свои собственные истории. О фабрике, на которую он ходил каждое утро, о том, как создаются и разводятся буквы, о писателе и его жестокости. Он часто позволял Донне заглянуть в коробку, где скользкие серебристые буквы забивались в угол, как будто боясь света.

Однажды посыльный, наконец, ответил на вопрос Донны: