— Верно. Я родился в деревне к югу. Когда мне было шесть, мой отец избил мою мать до смерти и оставил меня умирать с голоду, — он сказал всё это так по-деловому, словно описывал, что он ел на ужин прошлой ночью. И всё же… в его голосе была определённая усталость, которая заставила Изольду задуматься, не устал ли он держать всё это внутри и не облегчает ли душу, произнося это вслух. — Ансельм нашёл меня на крыльце нашего старого дома, оставшегося на холоде. Эверетт был примерно моего возраста, всего на два года младше. Ансельм взял меня к себе. Был лучшим отцом, чем мой родной когда-либо был.

Бастиан пошевелился так, чтобы освободить лицо от подушки. Его глаза открылись, и он посмотрел на Изольду, пока она скользила пальцами вниз к твёрдой мышце между его плечом и шеей.

— Я никогда не хотел быть волком. Даже когда Эверетт обратился. Это просто… казалось мне не правильным — превращаться в зверя каждый месяц. Мне не нравилась идея так терять контроль над своим телом или быть больше животным, чем человеком, одну ночь в месяц. Я не хотел этого.

— Тогда… что случилось? Как ты в итоге обратился?

— Казалось, все были согласны с тем, что я останусь человеком. Это не обязательно распространённый выбор, но есть много людей, рождённых в волчьих семьях, которые выбирают не обращаться. Никто ничего не сказал, когда мне исполнилось двадцать и я остался человеком. Но… полагаю, Ансельму не нравилось, что я не волк. Он всегда говорил, что видит меня как сына, так же, как и Эверетта, но… я не знаю. Он решил, что мне тоже нужно обратиться.

Изольда знала, к чему идёт эта история. Она почувствовала, как её желудок упал, но старалась не сбиваться с ритма, продолжая водить руками по его плечам.

— Так он заставил тебя?

Бастиан не ответил сразу. Он снова закрыл глаза, повернув подбородок обратно к подушке, чтобы Изольда не видела его лица.

— Селена когда-нибудь объясняла, каков ритуал обращения в волка? — сказал он.

— Нет.

— Это конечно должно происходить в полнолуние. Волк, выбранный Сиром, кусает первым, а затем остальные, каждый по очереди. Вся стая.

Теперь желудок Изольды действительно провалился.

— Ты хочешь сказать, они…

— Они все нападают, пока каждый из них не вонзит зубы.

Изольда напрягла мозг, пытаясь вспомнить то немногое, что она знала о волках.

— Но твоя стая…

— Сотни волков, да, — голос Бастиана опустился ещё ниже в этот мрачный, бесстрастный тон. Словно он загнал все чувства, связанные с его обращением, глубоко внутрь себя, туда, где они не могли коснуться его. — Следующая часть должна ждать, пока луна не достигнет зенита. А для меня… Ансельм начал рано. Я пролежал там часы, истекая кровью. Магия начинает действовать, как только Сир делает первый укус, она не даёт кровопотере убить нас, но она не притупляет боль. Когда наконец пришло время, Ансельм закончил дело. Последний укус — это единственный шрам, который у нас остаётся.

Бастиан пошевелился, открывая своё левое плечо взгляду Изольды. Она не заметила этого раньше, когда только пришла, отвлечённая его состоянием, но кожа там… шрам охватывал всё его плечо, серебристый и такой глубокий, что Изольда задалась вопросом, не влияет ли он на его мышцы. Она могла видеть ямки, где четыре клыка волка вонзились в его кожу, глубже, чем другие отметины, где меньшие зубы прокололи его.

Изольду однажды укусила домашняя кошка, много лет назад, и она всё ещё помнила боль. Она не могла представить, насколько сильно укус такого размера был бы болезненным, не говоря уже о сотнях укусов, которые были до этого, — шрамы исчезли, когда он обратился.

— После этого началось превращение, — продолжил Бастиан. — Я ничего из этого не помню, кроме боли, которая была хуже, чем когда все эти волки вонзались в меня, или все часы, что я провёл в ожидании восхода луны. Когда я проснулся на следующее утро… ну, всё было сделано. У меня не было права голоса.

Изольда провела кончиком одного пальца по краю его шрама, нежно насколько это было возможно, очерчивая самую глубокую выемку. Бастиан напрягся под прикосновением, и Изольда хотела убрать руку… но затем он расслабился, пошевелившись на матрасе, чтобы, наоборот, прижаться к её руке.

— Я знаю, каково это, в некотором роде, — мягко сказала Изольда, позволяя своим рукам медленно оторваться от его плеча и скользнуть вниз по центру его спины.

Голос Бастиана был хриплым, когда он ответил:

— Знаешь?

Изольда прочистила горло. Она никогда не говорила об этом, даже с Селеной. Она не хотела — не хотела озвучивать воспоминание о том дне.

Но казалось справедливым поделиться этим с Бастианом, после того как он рассказал ей всё это. Когда она начала говорить, её голос звучал чисто и ровно.

— Это было не совсем то же самое, потому что люди, которые сделали это со мной, не были людьми, которых я знала и которым доверяла, — объяснила Изольда. — Твоё положение сложнее.

Он пожал своим израненным плечом, но ничего не сказал.

Изольда прочистила горло.