– Дело не в возрасте и не во внешности. И точно не в ваших умениях. Просто вы не привлекаете меня как мужчина.

Это была ложь. И, кажется, он это понял. Потому что от его прикосновений мне не было «противно». Мне было страшно. До колик в животе страшно. Но признаться в этом – значит обнажить то, что я прятала от всех: что я в свои двадцать два – нетронутая, непоцелованная по-настоящему, со всеми этими замками внутри, которые не знаю, как открыть.

Тишина. Тяжелая, липкая. Он стоял и смотрел – не злобно, не с презрением. Как на загадку.

Голос вышел тихий, почти усталый:

– Отпустите меня, пожалуйста.

Только крепче вцепился. Пальцы впились в талию, словно я была его собственностью.

Снесло предохранитель. Резко подтянула колено – целилась в пах. Даже не поморщился. Отступил на шаг – не от боли, от удивления.

Ждать не стала. Схватила сумку с пола и бросилась к двери.

Ноги несли сами. Сердце в висках, слезы по щекам – соленые, неудержимые.

Дернула дверь, схватила куртку. Коридор. Лифт. Кнопка. Все сквозь туман.

В лифте прислонилась лбом к стенке. Пыталась дышать. Не получалось.

Вылетела на улицу. Холодный октябрьский ветер ударил в лицо.

Бежала. Не знаю куда. Прочь от его взгляда, от того, как он смотрел – словно уже знал обо мне все. Даже то, чего я сама не хотела знать.

На углу замедлилась. Прислонилась к стене, сползла вниз, села на холодный асфальт.

Заплакала.

Не от боли. Не от страха.

От того, что все-таки сказала «нет».

И от того, что не знала, что будет завтра.

Но сегодня – не сдалась.

Глава 6

Утром шла на работу как в воду опущенная. Тело тряслось – а вдруг уже уволили?

Но нет. В тот день никто не трогал. И на следующий. И через три дня. Власов в ресторане больше не появлялся. Раньше бывал почти каждый день – заходил, садился за столик у окна, бросал короткий взгляд и уходил. Теперь – тишина. Словно его не было.

Зарплата пришла вовремя. Внесла платежи за два месяца, отдала хозяйке за квартиру. В кармане – шесть тысяч рублей.

Смотрела на них в кошельке и горько улыбалась. Вспоминала тот единственный день – кофе, город, сережки. Свобода. А сейчас – опять от зарплаты до зарплаты.

Потом позвонила мама. Она в последнее время часто писала про Ромку – как он, что сказал врач.

– Привет, дочка. Денег, которые ты взяла в кредит на лечение братика, не хватает. Врач сказал – еще пятьдесят тысяч. Срочно. Иначе...

Не договорила. Но я и так поняла.

– Мам, у меня нет таких денег. Третий кредит не дадут.

– Дочка, ты же в Москве. Неужели нельзя найти... ну, хоть какого-нибудь обеспеченного мужчину? Который помог бы? Ромка ведь может не дождаться.

Внутри все похолодело. Мама не знала, что такой мужчина уже нашелся. Что он уже предлагал. И что я убежала от него, потому что. Потому что.

– Конечно, не хочу, чтобы он умер. Что за вопросы?

– Слушай, дочка... Если мы не сделаем операцию в ближайшие дни – Ромка умрет. А у нас и так на грани. Папа лежит дома после инсульта. Головой не ворочает, только глазами водит. Я меняю ему подгузники, кормлю с ложечки. И думаю: если бы тогда все иначе сложилось...

Но ты взрослая. Если бы ты не уехала в Москву, если бы мы все вместе были дома – может, папа бы не довел себя до такого. А Ромка на этом фоне и заболел. Стресс бьет по детям. Так что если не хочешь, чтобы семья развалилась из-за тебя – ищи деньги.

– Мам, я постоянно думаю про Ромку. Каждую минуту представляю, как он лежит один в палате. И про папу думаю.

Но когда ты говоришь «из-за тебя», «если бы не уехала» – у меня сердце кровью обливается. Ты знаешь, почему я села в тот автобус. Вы с папой не давали дышать. Каждый шаг – «туда не ходи», «с теми не говори», «что люди скажут». себя в клетке. И уехала не потому, что ненавидела вас. Потому что хотела почувствовать, что живая.

Если нужны деньги – скажи сколько и когда. Без «из-за тебя». Я и так еле держусь.

– Пятьдесят тысяч. На этой неделе. Ладно, пойду. Папу кормить.

Бросила трубку.

А я сидела на краю кровати и смотрела в стену.

Власов. Единственный, кто может дать эти деньги за один день.

От одной мысли – мороз по коже. Не потому что он плохой. Не потому что грубый. А потому что я знала: если вернусь – он захочет все. Не завтра, так послезавтра. И придется. Придется подпустить его к себе. К телу, которого до него не касался никто. По-настоящему – никто.

Я ведь даже не знала, как это – быть с мужчиной. В двадцать два года. Подруги рассказывали – кто с восторгом, кто со смехом, кто с гримасой «ничего особенного». А я слушала и молчала. Потому что мне нечего было рассказать. Потому что каждый раз, когда чьи-то руки ложились ниже талии, внутри включался какой-то сигнал тревоги – и я отталкивала. Всегда.

С Власовым оттолкнуть не получится. Он не из тех, кого останавливает «не надо». Он из тех, кого это заводит.