— Это Аглаи Сергеевны, барыня. Из столицы выписывать изволят.

Я поставила коробку обратно и потянулась к шкафчику со специями. Открыла, и брови мои поползли вверх. Корица, гвоздика, мускатный орех — это понятно, в любом хозяйстве должно быть. Но рядом стояли склянки с ванилью в стручках, шафраном и кардамоном. Я даже не сразу их опознала, пришлось хорошенько покопаться в памяти.

— А это кто выписывает? Тоже Аглая Сергеевна?

— Да, барыня, для стола. Аглая Сергеевна повару велели готовить все по книге. Какую-то особую книгу привезли, хранцузскую, с рисунками.

Неплохо для разведенной сестры губернатора. Я усмехнулась. Дорогой чай, французская поваренная книга, ваниль в стручках. Кажется, Аглая Сергеевна привыкла жить на широкую ногу за чужой счет. Восемь лет она распоряжалась домом, в котором ей ничего не принадлежало, и ни в чём себе не отказывала.

А прежняя Мария и не замечала. Или замечала, но ей было всё равно.

А мне — не всё равно.

Но скандалить сейчас я не стану. Для начала нужно разобраться в доходах.

Я закрыла шкафчик и направилась к серебряной кладовой. Комната была тесной, без окон. Экономка зажгла свечу, и в неровном свете заблестело серебро. Когда Степанида передала опись, брови мои вновь поползли вверх.

Тетрадка была новая. Где-то я уже видела это совсем недавно. Тот же аккуратный, ровный почерк, что и в расходных книгах, переписанных набело. И ни одного исправления.

— Степанида, а прежняя опись? Та, что была до этой?

Экономка переступила с ноги на ногу.

— Аглая Сергеевна велели новую завести, барыня. А старую... не сказывали, куда убрали. Может, выбросили.

Я закрыла тетрадку и повесила обратно на гвоздь. Лицо моё, надеюсь, ничего не выразило.

Расходные книги переписаны. Опись серебра переписана. И это я еще не закончила осмотр хозяйства. Всё, к чему прикасалась Аглая перед ревизией, вычищено и приведено в парадный вид.

Нет, я не думала, что золовка воровала серебро. Но от старых описей Аглая избавилась. Зачем?..

После осмотра еще нескольких комнат мы спустились в винный погреб. Вдоль стен стояли деревянные стеллажи с бутылками, уложенными горизонтально. На верхних полках располагались бутылки потемнее с сургучными печатями. На нижних — попроще.

Я прошлась вдоль стеллажей, разглядывая этикетки. Бордо, рейнвейн, мадера, херес. Потянулась за тетрадкой, висевшей на гвозде у входа.

Эта опись, в отличие от серебряной, выглядела старой. Настоящая рабочая тетрадка, не переписанная. Я даже обрадовалась — хоть что-то Аглая не тронула.

Но, листая, я стала замечать странное.

Почерк в тетрадке менялся. Основная часть записей была сделана крупным мужским почерком. Видимо, Владимир Сергеевич сам занимался своим погребом. Бутылки были обозначены подробно: название, год, откуда получены, цена.

А поверх некоторых записей — другим почерком, мельче и аккуратнее — были внесены исправления. Старая запись оставалась на месте, но рядом на полях появлялась новая. С другим названием и годом.

Я вытащила одну из бутылок с верхней полки. В описи она значилась как «Шато Марго, 1855». Поднесла ее к свече и даже не удивилась, что этикетка не совпала. На бутылке было написано что-то другое, и год стоял 1863. Вино куда более молодое и, надо полагать, куда более дешёвое.

Я вернула бутылку на полку и проверила ещё две. История повторилась. В описи указано одно, на бутылке — другое. Дорогие, выдержанные вина, которые Владимир Сергеевич специально выписывал, были заменены более простыми. А в опись внесены исправления, чтобы совпадало количество.

Куда делись настоящие? Выпили? Продали? Подарили кому-то?

Степанида стояла в стороне и молчала.

— Степанида, при Владимире Сергеевиче вино из погреба кто-нибудь брал, кроме него?

— Что вы, барыня, — экономка замотала головой. — Владимир Сергеевич ключ от погреба при себе держали. Никому не давали.

— А после его отъезда?

Степанида замолчала и уставилась в пол.

— Аглая Сергеевна иногда распоряжались подать к ужину, — выдавила она наконец. — Но нечасто, барыня. Право слово, нечасто.

Я повесила тетрадку обратно на гвоздь. Интересно, сам Владимир Сергеевич, когда вернётся, заметит ли подмену? Наверняка. Он, судя по записям, знал свой погреб наизусть.

А может, именно поэтому Аглая и не стала переписывать тетрадь набело. Переписать — значит признать, что подменяла. А так — ну, исправления на полях, мало ли кто и когда вписал. Попробуй докажи.

Хитрая женщина. Неудивительно, что не хотела отдавать ключи и бросала на меня недовольные, настороженные взгляды.

Надо отдать ей должное.

И держать ухо востро, пока мы живем в одном доме.

Глава 20. Перед бурей

Остаток дня ушёл на подготовку к завтрашнему визиту. Казалось бы, чего проще — принять одного гостя на чашку чая. Но в этом мире ничего простого не бывало.