Степан ещё раз посмотрел на меня, буркнул: «Слушаюсь», отвязал одну лошадь и уехал.

Мы с Авдотьей остались на дороге. Немного помявшись, она села рядом со мной на поваленное дерево и вздохнула.

Некоторое время мы сидели молча. Я пыталась собрать в голове хоть какую-то картину происходящего, а Дуняша, видимо, собирала в голове все горести, потому что вдруг шмыгнула носом и тихо, жалобно заговорила.

— И что же теперь с нами будет, барыня? Владимир Сергеевич в Петербурге, в беде, а мы тут одни, на дороге, как сироты... А приедем — там Аглая Сергеевна...

Она осеклась и бросила на меня испуганный взгляд, будто сболтнула лишнее.

— Что — Аглая Сергеевна? — осторожно спросила я.

— Ничего, барыня, — Дуняша опустила глаза. Но помолчала ровно три секунды и продолжила. — Только вы же знаете, какая она. Ещё до вашего отъезда в Петербург она уже распоряжалась в доме, будто хозяйка. Меню утверждала, прислуге указания давала...

«Аглая Сергеевна, — отметила я про себя. — Сергеевна, как и Владимир Сергеевич. Значит, сестра мужчины».

— ...а уж как узнала, что Владимира Сергеевича обвиняют, так и вовсе. «Я, говорит, за домом присмотрю, пока брат не вернётся». Будто вы ему и вовсе не жена, барыня, — Дуняша снова шмыгнула и обиженно поджала губы.

Значит, муж. Владимир Сергеевич — мой муж. Это кое-что проясняло, хотя и порождало десяток новых вопросов.

Аглая Сергеевна — его сестра. Мне, получается, золовка.

Болтливую Дуняшу захотелось расцеловать. Воистину, болтун — находка для шпиона!

— Ещё и Андрея Владимировича против вас науськивает... Верно, совсем от рук отбился, пока вас не было! Мне горничная с оказией писала, что молодой барин дерзит, из дому убегает, Аглае Сергеевне грубит. А ведь и пятнадцати годков нету! Весь в батюшку, упрямый.

Я механически кивала, пока в голове, наконец, складывалась картина: значит, обвинённый в растрате муж Владимир Сергеевич. Его сестра Аглая, с которой у прежней хозяйки тела отношения были, мягко говоря, не очень. И Андрей, юноша четырнадцати лет. Судя по отчеству, сын Владимира, но вот мой ли?..

Вероятно, нет. Трудно представить, что тётка по отцу могла бы «науськивать» ребёнка против родной матери.

Очень хотелось расспросить обо всём Дуняшу, но я не стала. Достаточно было и моих самых первых вопросов. Болтливая горничная для меня сейчас благо, но кто знает, что будет, если по губернии поползут слухи, что барыне память отшибло и она разумом повредилась?..

Нет. Всему своё время.

Правда, я всё ещё надеялась лечь спать и проснуться в двадцать первом веке. Пусть и в больнице, после покушения и ранения на парковке.

Глава 2.2.

Степан вернулся быстрее, чем я ожидала. Но не с подводой. Он подъехал верхом, раскрасневшийся, и ещё издали закричал.

— Барыня! Сей же час за вами приедут! Смотритель на станции как услыхал, кто в карете был, так за исправником и послал!

Я переглянулась с Дуняшей. Та заметно приободрилась.

— Вот и славно, — сказала она. — Пётр Ильич — человек хороший, он Владимира Сергеевича уважает.

— Ты права, — заметила я, решив схитрить. — Владимир Сергеевич всегда высоко о нём отзывался.

— Хороший человек! — закивала Авдотья. — Три года, как назначен исправником, а уже вместе с барином весь уезд да губернию в порядок привели!

Её слова заставили меня крепко задуматься, а кто такой, собственно, Владимир Сергеевич? Герой Крымской войны, обвинён в растрате, дружен с исправником, «привёл в порядок» уезд и целую губернию?

Чиновник? И не из низших чинов, раз все так всполошились, когда узнали — как сказал Степан — «кто в карете был».

Ждать пришлось около часа. Я использовала это время, чтобы ещё раз осмотреть вещи. В сундуке оказались платья, в шкатулке — украшения. Негусто. Зато нашёлся дневник прежней владелицы, и вот он оказался настоящим сокровищем.

На первой странице красивым, чуть размашистым мужским почерком было выведено:

«Дорогой Марии Дмитриевне, чтобы мысли не разбегались, а жизнь не проходила незамеченной. В.С.»

В.С.

Надо полагать, Владимир Сергеевич.

Я осторожно перелистнула страницу. Почерк сменился, теперь писала женщина.

Записи были короткие, отрывочные. Не дневник в привычном понимании, скорее, заметки на полях собственной жизни. Даже даты не везде стояли.

«Приехали в N. Дом огромный, холодный. Аглая встретила сухо. Андрей не вышел».

«Карл Иванович показал счета за квартал. Всё безупречно, но расходы на конюшню выросли вдвое. Спросить В.»

«Лиза плакала ночью. Не хочет ходить к мадемуазель Бланш. Скучает по Петербургу».

«А.С. снова распорядилась меню на неделю, не спросив меня. Промолчала. Напрасно?»

Я читала жадно, перескакивая через записи, выхватывая знакомые имена. Аглая — «А. С.». Андрей — пасынок Марии, в этом я убеждалась всё крепче.

Но Лиза? Карл Иванович? Мадемуазель Бланш?

Эти имена мне ни о чём не говорили.