Я огляделась. По обе стороны от меня тянулась разбитая грунтовая дорога, вся в глубоких колеях. Окружало её необъятное поле, а за полем виднелся лес. Карета лежала на боку в канаве, и одно колесо ещё медленно вращалось в воздухе. Рядом стоял мужик в армяке и держал под уздцы двух взмыленных лошадей.

— Степан, — напустилась на него Авдотья, — ты что натворил? Барыню чуть не сгубил!

— Да я-то что? — хрипло ответил кучер. — Ось, говорю. Ось хрустнула, а лошади-то и понесли. Слава богу, в канаву, а не в овраг.

— У-у-у-у, — Дуняша не унималась. — Барин задаст тебе, когда вернётся.

— Коли вернётся, — прокряхтел кучер. — Из застенков-то.

Барин?.. Застенки?..

— Молчи, дурень! — Авдотья сердито потрясла кулаком и повернулась ко мне. — Барыня, да вы белее молока!

Да как мне не быть?!

— Дуняша, — медленно начала я, — далеко ли до ближайшего…жилья?

Где бы я ни оказалась, пусть даже и во сне, следовало озаботиться поиском укрытия. Небо над нами серело и наливалось чёрным, предвещая грозу. Не хотелось бы встретить её посреди поля без крыши над головой.

— До станции почтовой вёрст пять будет, — ответила Авдотья, с тревогой глядя на меня. — Барыня, вы бледная совсем. Может, присядете?

Присесть было не на что, кроме поваленного дерева у обочины. Я подобрала юбки — и удивилась, как естественно это получилось, будто я всю жизнь ходила в юбках до земли — и села.

— Дуняша, расскажи мне. Куда мы ехали?

Авдотья снова посмотрела на меня с беспокойством.

— Барыня, да вы что? Домой едем. В N-скую губернию, в имение. Его превосходительство Владимир Сергеевич велели вам уехать из Петербурга, пока… — она осеклась и опустила глаза.

— Пока что? — спросила я.

— Пока всё не решится, — почти шёпотом ответила Авдотья.

Владимир Сергеевич. Видимо, тот самый барин. Муж? Отец? Брат?

— А что должно решиться? — осторожно спросила я.

Дуняша замялась, теребя край передника.

— Барыня, ну вы же знаете… Следствие это… Обвинение…

Она замолчала и бросила на меня выжидающий взгляд. А затем истолковала моё молчание, как поощрение, и заговорила горячо и быстро.

— Всё это чушь, барыня! Враньё! Будто Владимир Сергеевич казённые деньги растратил. Все знают, что враньё! Владимир Сергеевич из-под Севастополя с тремя ранениями вернулся, он бы никогда… — зашептала она, оглядываясь на Степана, но тот был занят лошадьми и не слышал.

Хорошо, что я присела на бревно, потому что голова закружилась от обилия новых знаний.

Три ранения под Севастополем... Я напряглась, пытаясь припомнить. Неужели речь шла о Крымской войне? Тогда, выходит, на дворе сейчас вторая половина девятнадцатого века?..

И неизвестный мне Владимир Сергеевич был обвинён в растрате. Сам он находился под следствием в Петербурге, а меня, то есть не меня, а ту, прежнюю женщину, отправил домой, в N-скую губернию.

По дороге карета перевернулась... Я оглядела её ещё раз. Крепкая, добротная карета.

Затем вздохнула.

Вот бы узнать, как меня, собственно, зовут?

Глава 2. На обочине

— Авдотья, а вещи наши целы?

Она спохватилась и полезла обратно в карету. Я слышала, как она там возится, шуршит, что-то двигает. Потом высунулась.

— Сундук ваш цел, барыня, только замок погнулся. Саквояж тоже. А вот шкатулка... — Дуняша виновато показала небольшую деревянную шкатулку с отлетевшей крышкой.

— Давай всё сюда, — распорядилась я.

Степан помог вытащить вещи. Сундук, саквояж, шкатулка, ещё какой-то узел. Негусто для дворянки. Значит, уезжали быстро. Или налегке.

Я открыла саквояж. Бельё, какие-то склянки, гребень, маленькое, чудом не разбившееся зеркальце в серебряной оправе.

Зеркальце!

Я поднесла его к лицу и, наконец, увидела себя.

Женщине в отражении было лет тридцать пять. Светлые волосы, правильные черты лица, большие серо-голубые глаза. Через весь лоб шла ссадина и начинал наливаться цветом синяк. Но даже с синяком, даже без косметики женщина показалась мне... красивой.

Подавив внутреннюю дрожь — всё же жутко было видеть чужое лицо в отражении — я убрала зеркальце в саквояж и спросила.

— Степан, поднять карету сможешь?

— Никак нет, барыня, — мрачно ответил кучер. — Ось сломана. Тут без кузнеца никак.

— Тогда вот что, — легко распорядилась я. — Бери одну лошадь, скачи на почтовую станцию, привези подводу. А мы с Авдотьей подождём.

Степан взглянул на меня, потом на Дуняшу, потом снова на меня.

— А не боязно вам тут будет, барыня? Одним-то?

Я оглядела пустую дорогу и лес, потом подняла голову и поёжилась, заметив, что небо ещё гуще налилось свинцом. Затем вспомнила своё удивление при виде крепкой кареты, у которой вдруг сломалась — или отвалилась? — ось.

— Боязно будет, — честно сказала я. — Так что давай, Степан, не стой. Поторопись.