Надо мной склоняется раскрасневшееся лицо Эдны. В ее глазах плещется неподдельный страх, но она старается держаться уверенно.

У изножья кровати суетится сухонькая, сгорбленная старуха, чьи руки по локоть перепачканы кровью.

— Тужься, милая! Давай же, не ленись! — командует повитуха скрипучим голосом. — Головка уже идет!

Новая схватка накатывает, как цунами, грозясь разорвать меня пополам.

Я кричу, не в силах сдерживаться, и этот крик больше похож на рычание загнанного в угол зверя.

Нет уж. Я не сдамся.

Я не молодая, наивная и сломленная Далия.

Меня зовут Надежда, я сильная женщина, прожившая долгую жизнь и вырастившая троих детей.

Я пережила безденежье, неизлечимые болезни близких, потери и предательства. И уж точно не позволю какой-то средневековой антисанитарии и боли сломать меня.

— Я не умру, — хриплю я, сжимая зубы так сильно, что во рту появляется привкус крови. — Мы обе выживем, слышишь? Мы выживем всем назло. Этому дракону назло!

Собираю всю свою волю в кулак, фокусируясь только на процессе.

Дышу, как учили когда-то давно, и толкаю, вкладывая в это движение последние крупицы сил.

И сейчас, в этой душной каморке, сквозь пелену боли и отчаяния, я почему-то абсолютно уверена — я рожаю именно девочку.

Мою маленькую, сильную девочку.

3.1

Последний, отчаянный рывок выжимает из меня остатки сил. Перед глазами пляшут черные мушки, а комната на мгновение погружается в звенящую тишину.

Я обмякаю на влажных подушках, жадно хватая ртом воздух.

— Вышла... — бормочет повитуха.

Но плача нет.

Тишина затягивается, в какой-то момент становясь пугающей.

Я с трудом приподнимаю голову, пытаясь сфокусировать мутный взгляд на старухе. Она хмурится, быстро обтирая тельце грубой тканью, и легонько хлопает новорожденную по спинке.

— Ну же, давай, — шепчет Эдна, нервно комкая в руках полотенце. — Дыши, маленькая.

Секунды тянутся бесконечно долго.

Внутри меня все сжимается от ужаса. К глазам подступают слезы, а грудь сдавливает ледяными тисками.

Неужели я опоздала?

И тут тишину каморки разрезает тонкий, надрывный писк. Он быстро перерастает в полноценный младенческий плач, и я с шумом выдыхаю, чувствуя, как по щекам катятся горячие слезы.

Жива.

— Слава Создателю, — шепчет Эдна, утирая мокрое лицо.

— Слишком мала, — качает головой повитуха, ловко перевязывая пуповину. — Недоношенная сильно. Слабая. Не проживет долго.

Это мы еще посмотрим, карга ты старая! Привыкли в своем каменном веке детьми разбрасываться…

Она заворачивает ребенка в чистые пеленки, которые принесла Эдна, и подходит ко мне, чтобы положить на грудь невесомый, теплый сверток.

Крошечный, сморщенный красный комочек. Глазки плотно зажмурены, кулачки сжаты.

Я смотрю на нее, и безудержно плачу. На меня накатывает разом столько всего!

Раз я тут, значит умерла там, в своей прошлой жизни. Мои дети и внуки скоро похоронят мое тело и будут оплакивать — сначала часто, потом все реже и реже. Я постепенно угасну в их памяти, став в какой-то момент лишь отголоском их прошлого... И никто даже не подумает, что их мать и бабушка на самом деле не умерла, а получила второй шанс где-то в другом мире.

Судя по всему, в мире страшном, жестоком… Но это шанс.

Я жива.

И сумела дать надежду на жизнь еще одной душе.

Это уже многого стоит.

Смотрю на новорожденную девочку и осторожно касаюсь пальцем бархатистой щечки.

В этот момент в памяти всплывает ее имя. То самое, которое прежняя хозяйка тела шептала темными ночами, поглаживая свой растущий живот.

— Эва, — хрипло произношу я, гладя редкий пушок на головке малышки. — Ты будешь Эвелин.

Девочка морщит носик и затихает, прислушиваясь к моему тихому голосу.

— Я не твоя настоящая мать, малышка, но я никому не дам тебя в обиду. Слышишь? Мы еще покажем этому чешуйчатому гаду, кого он выбросил.

Эдна, стоявшая у изголовья кровати, замирает с кувшином воды в руках. Она обменивается с повитухой долгим, тревожным взглядом.

— Видать, от боли совсем умом поехала девка, — бормочет хозяйка таверны, качая головой. — Чего несет-то? Как это — не ты мать? Сама ж только что родила.

Старуха лишь отмахивается окровавленной рукой.

— И не такое в горячке бормочут. У меня одна, помнится, кричала, что она императрица, а муж ее — жаба болотная. Пусть спит. Ей сейчас покой нужен, а то кровью изойдет.

Слова Эдны действуют на меня отрезвляюще.

Я прикусываю язык, мысленно ругая себя за несдержанность.

В каком веке я нахожусь?

Здесь наверняка за речи о переселении душ и "неродных" детях запросто могут сжечь на костре или утопить в ближайшем болоте, обвинив в одержимости демонами.