Я поднимаю голову. Мои глаза сканируют толпу.

И тут я вижу ее.

Последний ряд, у прохода.

Энди.

На ней черное платье, волосы убраны назад, а руки нервно сцеплены на коленях. Ее взгляд прикован ко мне – глаза широко раскрыты и блестят от слез, и на секунду – всего на одну – я забываю обо всем остальном. Потому что она пришла.

Я заканчиваю речь, как могу. Не помню слов. Помню только, как на дрожащих ногах возвращаюсь на свое место, и как мама тянется ко мне.

Служба продолжается. Я почти ничего не слышу.

Я не перестаю думать об Энди. О том, как она дождалась, пока я окажусь у трибуны, чтобы зайти. О том, что она так и не подошла.

После финальной молитвы все встают. Люди начинают продвигаться вперед, чтобы выразить соболезнования семье Бреннана. Приглушенные голоса. Слезы. Объятия, которые ничего не исправят.

Я снова оглядываюсь назад.

Энди все еще там.

Я мягко сжимаю мамино плечо, отстраняюсь от нее и пробираюсь в конец зала.

Она видит, что я иду, и встает, приглаживая платье по бокам, словно пытается так унять нервы.

— Привет, — тихо говорю я.

— Привет.

— Я не был уверен, что ты придешь.

— Я тоже.

Ее голос звучит так тихо, что я едва его разбираю.

Я изучаю ее лицо. Что-то не так. Ее взгляд отстраненный, словно она здесь, но в то же время не здесь.

— Хочешь поехать ко мне? — спрашиваю я. — Посидим немного? Потом можем заказать еду. Или просто завалиться спать. Я непривередлив. Просто… не уходи пока.

Она медлит. Затем качает головой.

— Я не могу.

Воздух выбивает из моей груди, как от удара.

— В смысле?

— В том смысле, что я так не смогу, Коул. Я не могу делать вид, будто не умираю от страха каждую секунду. Будто я не сидела в том зале ожидания в больнице, гадая, очнешься ли ты вообще.

Я делаю шаг ближе, мои челюсти сжаты.

— Но я очнулся.

— Я знаю. А в следующий раз? Что, если нет? — Ее голос срывается. — Я люблю тебя. Я не планировала этого, но это так. И мне больно. Мне так больно, что я чувствую себя так, словно снова нахожусь в той больнице и жду, когда мне скажут, что их больше нет. Моих родителей. Тебя. Я не смогу пережить это снова.

Энди прижимает руку ко рту, словно пытается остановить слова. Или рыдание.

Я застыл как вкопанный.

— Энди…

— Прости, — шепчет она. — Но проще отпустить сейчас, чем продолжать падать все глубже и ждать, когда все рухнет.

Она поднимается на носочки и целует меня в щеку – точно так же, как в тот день, когда ушла из моей квартиры.

А затем проходит мимо меня, за двери, в серое послеобеденное время.

А я просто стою там.

Разбитый.

Снова.

***

Несколько часов спустя я сижу в пабе «О’Мэлли» с наполовину пустым бокалом виски и в компании парней, которые не знают, что делать со своим горем, кроме как запивать его мелкими глотками.

Трей рассказывает историю о том, как Бреннан вылез из окна второго этажа на мальчишнике, потому что не хотел оплачивать счет.

— Клялся, что проявил «финансовую ответственность», — говорит Трей, поднимая свой бокал. — Идиот все равно оставил внутри свою куртку с бумажником.

Мы все смеемся – громко и неожиданно.

Хорошо быть здесь. Громкие голоса. Звон бокалов. Это отвлекает. Меня окружают парни, которые все понимают. Мы все что-то потеряли, и в этом есть странное чувство утешения. Словно, разделив это бремя, нести его становится как-то легче.

Мы продолжая обмениваться историями. Бреннан и конкурс по поеданию пончиков. Бреннан, поющий в караоке после двух бокалов пива. Бреннан, тайком насыпающий блестки в ботинки капитана ради розыгрыша, который обернулся против него самого.

И я позволяю себе смеяться. Позволяю себе быть здесь.

Потому что сейчас я не могу думать об Энди.

Я просто не могу.

Если я позволю себе почувствовать то горе вдобавок к этому, я могу больше не подняться.

Так что я поднимаю бокал вместе с остальными, произношу тост за Бреннана и продолжаю держать на лице улыбку.

Даже если все внутри меня разрывается на части.

Глава тридцать девятая

39

КАК ИЗБЕЖАТЬ ОШИБОК

Энди

Я уже ковыряю шов на диванной подушке к тому моменту, когда доктор Рейес закрывает дверь и устраивается в своем привычном кресле. Ей за сорок, она всегда носит приглушенные цвета и мягкие кардиганы, ее взгляд ничего не упускает, а спокойствие нервирует меня сильнее, чем следовало бы.

Я периодически прихожу сюда со времен колледжа – достаточно долгое время, чтобы она знала о моих родителях, о том, как я срываюсь, и о том, как правильно задать вопрос, от которого мне захочется перевернуть кофейный столик. Мы не ведем поверхностных бесед. Мы не говорим о пустяках. Больше нет.

Доктор Рейес открывает свой блокнот, закидывает ногу на ногу и с минуту изучает меня.