Секунду спустя рядом со мной появляется Коул, такой непринужденный, словно нас не собираются выставлять напоказ перед всеми важными шишками и спонсорами этого города.

— Ты в порядке? — спрашивает он, мягко подталкивая меня локтем.

— Прямо сейчас? Нет. Я ставлю под сомнение все свои жизненные решения, — признаюсь я.

— Да. — Он тихо смеется. — Взаимно.

А затем… БУМ.

— Давайте поприветствуем нашего следующего холостяка, — объявляет ведущий, и его голос звучит за кулисами с улыбкой и воодушевлением. — Вы видели его в городе, возможно, он не раз и не два вас выручал. Эти бицепсы… эта улыбка… и, по слухам, он готовит потрясающие буррито на завтрак… встречайте КОУЛА ХАРТЛИ!

Коул ухмыляется.

— Это я.

Я смотрю, почти как в замедленной съемке, как он поправляет пиджак и выходит так, будто в этом нет ничего особенного. Спокойный. Уверенный. Убийственный.

Я выглядываю из-за тяжелого занавеса, сердце колотится, и боже мой.

Он просто король этой сцены.

Свет ложится на строгие линии его смокинга, гладко выбритую челюсть и эти идеально растрепанные волосы, которые он каким-то образом умудрился уложить именно так, как нужно. Он машет рукой, улыбается и говорит что-то ведущему, от чего толпа взрывается смехом.

Я застыла. Завороженная.

Это так нечестно.

— И начнем торги со ста долларов!

Взлетают руки.

— Двести!

— Триста!

У меня сжимается грудь.

Цифры быстро растут. Коул непринужденно улыбается, словно это просто очередной день в офисе. Ведущий рассказывает о нем больше информации: как он работает волонтером, как однажды спас кошку из канализации, что он одинок и готов к отношениям. Толпа в восторге.

— Четыреста пятьдесят!

— Пятьсот!

Коул играет мускулами на сцене и каким-то образом делает это забавно, а не кринжово.

Я прищуриваюсь, заметив ее. Блондинка. Высокая. Одна из медсестер в отделении неотложной помощи – я уже видела, как она с ним флиртовала. Она машет своей карточкой, словно ждала этого всю ночь.

— Шестьсот! — кричит она.

Коул смотрит на нее, а затем – будь он неладен – прямо на меня.

Удар молотка.

— Продано! Мариссе из отделении неотложной помощи!

Коул спускается со сцены, все еще улыбаясь, а медсестра выглядит так, будто только что выиграла в лотерею.

А я?

Мне должно быть все равно.

И все же… Меня переполняют ревность и смятение.

Что вообще происходит?!

Я едва успеваю осознать этот нелепый узел в груди, как кто-то дотрагивается до моей руки.

— Ваш выход, — говорит женщина с планшетом, улыбаясь так, словно это весело.

Я с трудом сглатываю, ноги кажутся бетонными.

— А я правда должна это делать?

— Ага. — Она уже подталкивает меня к занавесу. — Улыбайтесь!

Свет бьет меня, как удар в лицо.

Слишком ярко. Слишком жарко. Слишком много всего.

Я щурюсь, пытаясь разглядеть толпу, но вижу только силуэты и бокалы с шампанским. Сердце колотится в горле, ладони потеют, а смертоносная ловушка из пайеток, которую Шей заставила меня надеть, кажется слишком тесной.

— А теперь – одна из лучших сотрудниц Мемориальной больницы, — гремит голос ведущего. — Она умная, сильная, она здесь не для того, чтобы выслушивать ваше дерьмо, – поприветствуйте ЭНДИ КАЛЛАХАН!

Я выхожу. Едва переставляя ноги.

Толпа хлопает, вежливо, но нерешительно. И я их не виню. Я не совсем тот материал, из которого делают звезд аукционов холостяков. Я не улыбчивая и не сияющая. Я девчонка, которая работает с мертвецами и всем своим видом говорит: «Не связывайся со мной».

— Она техник морга, любит собак и печет потрясающие пироги, просто не злите ее, — шутит ведущий.

Где-то в толпе раздается тихий смешок. Затем кашель. А потом – полная тишина.

Я уже жалею о каждом решении, которое привело меня к этому моменту.

— Что ж, давайте начнем торги со ста долларов!

Снова тишина.

Желудок сжимается.

— Сто долларов, кто-нибудь?

Поднимается рука. Я щурюсь. Это… пожилая женщина? Замечательно. Ставка из жалости.

— Сто пятьдесят?

Тишина.

Ладно, теперь это просто унизительно.

А затем…

— Двести, — раздается низкий голос.

Я резко вскидываю голову.

Коул.

Он стоит где-то в задних рядах; пиджак уже снят, рукава закатаны до локтей, словно он пришел сюда работать. Его глаза прикованы к моим, бросая мне вызов сказать хоть слово.

— Двести пятьдесят! — кричит какой-то старик, подмигивая мне.

Меня чуть не тошнит.

— Триста, — невозмутимо парирует Коул.

— Триста пятьдесят!

— Четыреста.

Ведущий просто в восторге.

— У нас тут борьба ставок, народ!

Так ли это?

Потому что один – древний извращенец, а другой – единственный мужчина, который когда-либо заставлял меня смеяться над самой собой.

— Четыреста пятьдесят! — кричит старик срывающимся голосом.

Коул даже не моргает.

— Пятьсот.