Я хотел поцеловать ее снова. Я хотел сделать больше, чем просто поцеловать ее. Я хотел сделать ее своей мишенью по причинам, не имеющим ничего общего с насмешками. Я хотел затащить ее в темный угол, задрать ей юбку и брать ее, пока она не вспыхнет. Я хотел заставить ее умолять, заставить ее просить о большем. Я хотел входить в нее медленно, глубоко. Я хотел разорвать ее стоны на куски. Я хотел заставить ее кончать долго и громко, с моим именем на губах.

Я хотел показать ей, на что я действительно способен. Ибо она понятия не имела, за исключением того мимолетного вкуса на лугу.

Больше всего на свете я хотел избавиться от этого чувства. Я хотел высмеять его, свести к шутке. Я хотел ненавидеть ее за вмешательство, наказать за то, что она здесь, за то, что она делает со мной, какого бы дьявола она ни делала.

А затем я снова захотел завладеть ею целиком. Я хотел сделать ее удовольствие своей единственной целью, втиснуться в нее, пока она не заклеймит мою кожу.

Моя челюсть сжалась. Я поймал взгляд Джинни и вырвался из оцепенения.

— Расскажи деве из колючего куста сказку, — предложил я, опускаясь на колени рядом с ними. — Что-то, что она сможет забрать с собой.

Нику оживился и ослепил нас бессмысленной красотой. Принцесса обняла его, поблагодарила, а затем оторвалась от моего сына.

Отпустить его потребовало от нее видимых усилий. Я знал это чувство.

Я целовал лицо своего сына до тех пор, пока Джинни не намекнула, что мне следует уйти, прежде чем он снова начнет плакать. Я затянул ленточку на запястье Нику. Еще один поцелуй, еще одно объятие.

Я ушел. В тысячный раз я оставил его.

Лес поглотил лицо Нику, прижавшегося к Тамблу в окне, заросли скрыли коттедж из виду. Я вел лошадь сквозь кусты. При звуке тяжелого вздоха Бриар я ухмыльнулся про себя и мысленно досчитал до трех.

— Я могу идти пешком, — запротестовала она. — Лошадь была ненужной тратой.

— Я ценю бережливую принцессу, — заметил я. — Однако, не забываешь ли ты кое о чем?

Я бросил взгляд через плечо туда, где Бриар сидела верхом на животном. Полоска ткани закрывала ей глаза, а другая ткань привязывала ее запястья к луке седла, чтобы у нее не возникло мысли снять повязку. Но хотя нутром я понимал, что Бриар не выдаст местонахождение коттеджа, я не собирался рисковать, когда дело касалось моего сына.

Тем не менее, мое решение обернулось против меня. Обычно я приберегал такие инструменты для эротических развлечений, среди других безделушек в моей коллекции. Следовательно, вид ткани, натянутой на стальные глаза Бриар, вызывал видения, где она связана, где ленты удерживают ее, пока она выгибается на моей кровати, маска скрывает ее глаза, а рот приоткрыт в беззвучном, потрясенном стоне.

— Я имела в виду, я могу идти пешком, если ты снимешь эту штуку, — пояснила она. — Я никому не расскажу о коттедже.

Заминка в ее голосе прозвучала уязвленно. Я натянул поводья и отвернулся.

— Уверен, что не расскажешь. Поэтому считай меня параноидальным отцом.

Принцесса переварила это.

— Справедливо, — признала она, ее слова подкреплялись логикой. — Но лошадь все равно была слишком экстравагантной для этой поездки.

Я фыркнул.

— В отличие от всех принцесс и придворных шутов, которые прибывают ко двору верхом на муле?

— Ты знаешь, что я имела в виду. Вполне хватило бы и крепкого пони.

— Давай-давай. Лиши меня шанса побыть героем.

Последовала еще одна пауза, затем она пробормотала:

— Для этого я тебе не нужна.

Бриар не стала вдаваться в подробности, а я не стал требовать от нее объяснений. Мягко говоря, мне не хватало вербальной выносливости, так как я был сыт ею по горло. К тому же я все еще думал о ней — с завязанными глазами, обнаженной и раскинувшейся, словно пиршество, на моих простынях.

Мы продолжали путь. С учетом привалов и медленного шага нашего скакуна поездка заняла в три раза больше времени, чем должна была.

Это был тот самый перезрелый весенний день, который казался фальшивкой, воздух был насыщен ароматом душистого горошка до тошноты. Я сосредоточился на хрусте сухих веток под ногами, на жуке, закусывающем трупом своего сородича, и на землистом запахе лошадиной шерсти, бьющем в нос. Солнце кралось сквозь деревья, как предупреждение, угрожая в любой момент обрушить на нас свой слепящий свет.

Что оно и сделало, когда мы добрались до замка — моей сцены и моей клетки. Он возвышался над холмами: зубцы вдоль парапетов выстроились как зубы, жители входили и выходили через раззинутую пасть подъемного моста, стеклянные шпили пронзали небо, а плющ цеплялся за круглые башни. С башенок десятки флагов хлестали по облакам.

Я мысленно перечислил некоторые плюсы: мои просторные покои, мой гардероб и моя свита поклонников. Ничто из этого не шло ни в какое сравнение с моим сыном, но эти удобства хоть как-то притупляли боль. Внимание, которым меня часто осыпали, то, как я держал всех в ладони, было восхитительным. Для полного счастья мне нужна была еще одна ванна, растяжка до глубины души и долгий глоток хорошего вина.