На этом пиру гостям гарантировались три вещи. Первая — передозировка весенней едой, чтобы пробудить вкусовые рецепторы. Абрикосы в рифленых блюдах. Спаржа, залитая соусом. Пироги, раздутые от свинины. Я жевала, отвлекаясь на вид бесчисленных ртов, которые пили, глотали и занимались куда более вопиющими вещами.

Вторая гарантия — чувственность. Именно так это любили называть в Весне.

Хотя я уже видела эту грань, масштаб происходящего возрастал с каждой минутой. Троица курила на всех длинную трубку, тонкую, как тростник, из которой струился дым с цветочным ароматом; ласкающая друг друга пара, что была здесь ранее, теперь обнажила обе груди из лифа женщины; а последняя парочка так и не оторвалась от своих поцелуев.

Третьей гарантией была музыка. Появился Элиот с лютней в руках. Это была вотчина менестреля, где слова лились из него вволю, а все остальные слушали. Однажды он признался мне, что хотел бы умереть поющим.

Я ему в этом позавидовала. Я не знала, как хочу умереть и чем хочу заниматься, когда это случится.

Да и мне не хотелось размышлять о смерти. Мой отец уже сделал достаточно этого дела, которое называют умиранием.

Элиот начал играть, его пальцы ловко перебирали струны. Он пел, как мед — густой, сладкий, льющийся в зал. Мне стоило огромных усилий не податься вперед, не опереться локтями о стол и не положить подбородок на руки, к черту эти правильные манеры за столом.

Песня описывала запретное свидание любовников из противоположных социальных слоев. Я обращала меньше внимания на слова, чем на тенор моего друга.

Когда песня закончилась, я начала аплодировать первой. Это была наша традиция, деталь, замаскированная под всеобщее веселье, мое обещание прославлять его раньше, чем это сделает кто-либо другой. Мы обменялись коротким, заговорщическим взглядом. Я хлопала, хлопала и хлопала.

А затем остановилась.

Слуги потушили все настенные факелы и подсвечники, окутав нас темнотой. Сумерки прокрались сквозь стеклянный купол, освещая место, где только что стоял Элиот, а теперь его сменила завеса тумана, поднимавшаяся из двух котлов, установленных на противоположных концах площадки для выступлений.

В дымке стоял мужской силуэт. Фигура была высокой, ее очертания лоснились в полумраке. Насколько я могла судить, на фантоме были темные обтягивающие штаны, прошитые металлической нитью, и никакой рубашки — его обнаженный торс был скульптурно вылеплен из мускулов.

Он поклонился, раскинув руки, глянцевая черная краска блеснула на его ногтях. Что-то в этой позе казалось одновременно незаконным и насмешливым.

Мои глаза скользнули по этому высеченному мужскому телу, которое двигалось подобно дыму — текучее, неприкасаемое, способное застать человека врасплох. Змеиные движения. Подтянутое телосложение. С такими данными он, вероятно, мог бы вращаться вокруг своей оси, балансируя стопкой кирпичей.

К тому же, эти движения в точности совпадали с теми провокационными па из сада.

Мое дыхание перехватило. Я мгновенно поняла.

Я поняла, кто он такой.

Из невидимого угла аккорды лютни Элиота снова вплелись в комнату. Фигура в тумане начала танцевать, медленно, но без какой-либо последовательности. Запрокинув голову, он превратился в пар — извивающийся и хаотичный.

Пока незнакомец изгибался, мелькали кожа и сухожилия. Выступы его лопаток разрезали миазмы, а рельеф предплечий напрягался; свет свечей полировал каждую сокращающуюся часть его тела. Гладкая сетка плоти сжималась и расслаблялась, натягиваясь как струна, а затем подаваясь с каждым поворотом.

Гости затихли. Я же угодила в ловушку иного рода — ту, что захлестнула меня беспокойством. Я никогда так не двигалась и не видела, чтобы кто-то другой делал нечто подобное.

Чего это стоило, на какую жертву шло тело, чтобы стать такой безграничной сущностью? Возможно ли было телу так сильно слететь с петель, чтобы вырваться на свободу и улететь прочь?

Должно быть, требуется невероятная выносливость, чтобы продолжать в том же духе, почти без пауз для передышки, не вдыхая воздух полной грудью. И все же он делал это так, будто это не стоило ему никаких усилий, словно кислород был чем-то второстепенным.

Мне было интересно, что нужно сделать, чтобы лишить его воздуха. Чтобы довести его до предела, пока он не выдохнется и не рухнет, задыхаясь и теряя силы.

Линия его челюсти то мелькала, то исчезала из виду. Я сглотнула, мой язык внезапно пересох, жажда охватила мое нёбо.

К моему стыду, я не была в меньшинстве. Гуляки пристально смотрели на него, а выражения их лиц напоминали кукурузные зерна, готовые вот-вот лопнуть.

Каждый смертный с бьющимся сердцем, парой глаз и набором гениталий смаковал этот вид жилистого тела. Мужчины подались вперед, один из них при этом опрокинул свою кружку. Женщины смотрели в оцепенении, словно околдованные темной магией. Кто-то вздохнул, а кто-то другой провел пальцем по линии декольте, будто температура в комнате резко подскочила.