И тут меня осенило: может быть, ванная. Я пересекла комнату, не обращая внимания на недоуменные взгляды, которые заслужила тем, что разговаривала сама с собой, и заперлась внутри. Рухнув на серый кафельный пол, я прислонилась головой и спиной к двери и дала волю чувствам. Я беззвучно выла в полотенце; горло саднило, глаза болели, а в душе образовалась пустота. Я чувствовала себя олицетворением мании. Всё в моей жизни рушилось так, что у меня не было слов, чтобы это описать.

Я сгорала от гнева. Меня обжигало разочарование. Мой отец был мертв, а эта незнакомка проявила неуважение к любой памяти о нем. Я не была одна, но каким-то образом чувствовала себя более одинокой, чем когда-либо. Человек, который научил меня быть смелой, как бороться, как постоять за себя, был убит. Исчез. Мертв. Он никогда не вернется домой, и я не могла смириться с тем, что именно он больше никогда не войдет в парадную дверь моего дома.

Самый сильный человек, которого я когда-либо знала, теперь был не более чем воспоминанием.

Моя спина содрогалась, прижимаясь к деревянной двери. Стекло душевой кабины напротив меня медленно запотевало. Даже зеркало над раковиной справа начало покрываться испариной от моих слез. Я больше не могла с этим справляться. С этими эмоциональными качелями.

С одиночеством.

С истощением.

С трусостью, которую я проявляла в последнее время.

— Ты глупая трусиха, Джейн, — прошептала я сама себе.

— Ты не трусиха, — тихо ответил глубокий голос из-за двери. Я закрыла глаза.

Гриффин.

— Кому, как не тебе, знать, что это так. Я цепенею каждый раз, когда оказываюсь в пугающей ситуации, или убегаю. Разве это не трусость? — тихо спросила я, давясь слезами, которые оставляли дорожки на моих щеках.

Ответа от него не последовало.

Я закрыла глаза и стукнулась затылком о дверной косяк.

Раз за разом, снова и снова.

Истощение исказило последний оставшийся во мне проблеск надежды. Этот непреодолимый груз потери тяжелым камнем рухнул мне на плечи. Потеря члена семьи. Потеря независимости. Потеря настоящей и абсолютной поддержки. Больше ничего и никого не было. Я перестала бороться с давлением, готовая пойти ко дну.

— Он научил меня всему. Он знал больше, чем я, и это всё равно не сохранило ему жизнь. Как я должна чувствовать себя в безопасности, если это не защитило его, а он был сильнее меня? Что мне делать без него? — наконец прошептала я, озвучив миру правду, которая чернила мою душу.

Я услышала тяжелый вздох, но ответа не последовало. Какое-то время было тихо, а затем в косяк глухо ударились.

— Идти дальше. Вот что ты должна делать. Потому что он бы не хотел, чтобы ты жила в страхе, — мягко сказал Гриффин, и я почувствовала, как безмолвные, горячие слезы снова хлынули по моим щекам.

— Но я больше не знаю как, — тихо призналась я. Настолько тихо, что сомневалась, услышал ли он меня вообще.

Но он пробормотал в ответ:

— Я тоже, Джейн. Я тоже.

Я просидела там, прислонившись к двери, довольно долго. Достаточно долго для того, чтобы приглушенный гул голосов, который я слышала снаружи, медленно затих. Достаточно долго для того, чтобы моя пятая точка полностью онемела от ледяного пола.

Сделав глубокий, успокаивающий вдох, я встала и приоткрыла дверь. Выглянув, я увидела Гриффина: он сидел, прислонившись к стене рядом с косяком, из-за которого я выглядывала. Его взгляд был пустым, он был потерян в мире, который, вероятно, привел бы в ужас любого. Его колени были плотно прижаты к груди, а глаза не моргали. Ни один мускул не дрогнул на его теле. Пальцы были сплетены на голенях; я никогда не видела, чтобы кто-то выглядел таким потерянным.

На диване развалились двое мужчин; у обоих были закрыты глаза, а головы откинуты назад. Изо рта вырывался легкий храп. Они спали. Прокравшись в довольно пустую и теперь практически темную комнату, я подползла к Гриффину и наклонила голову. Он даже не дернулся, словно вообще не замечал, что я перед ним, хотя в конце концов он всё же очень медленно моргнул один раз. В остальном ничто в его стеклянном взгляде не изменилось. Он был в ловушке мира страданий, ясно написанных на его напряженном лице. Его челюсти были крепко сжаты, лунный свет, льющийся из окна, отбрасывал глубокие тени на каждую резкую линию его кожи.

Я потянулась вперед и провела пальцами по его губам. Легко. Он не пошевелился ни на дюйм.

— Гриффин? — прошептала я и положила руку ему на предплечье.

Внезапно он резко повернул голову в мою сторону, стеклянное выражение исчезло из его глаз, и он несколько раз быстро моргнул. Его лицо исказилось в секундной панике, прежде чем он сделал вдох и откинул голову на стену.

— Давай уедем отсюда, — пробормотал он.

— Звучит неплохо, — тихо согласилась я, и он поднялся с пола.

Рука Гриффина обхватила мое запястье, и он повел меня вниз по лестнице и сразу на улицу. Мои сабо впитали немного снега, пока он тащил нас к своему пикапу. Он резко распахнул пассажирскую дверь; от него исходила неожиданная злоба. Я быстро забралась внутрь, и он захлопнул за мной дверь. Через полминуты он уже сидел на водительском сиденье и гнал машину по дороге.