— Завтра я жду,что ты встанешь с постели , — сказал он и ушёл.

Когда шаги наконец затихли, Хелена потянулась к книге и чуть не скинула её с кровати, но затем замялась и прижала к груди, держала крепко.

На следующий день она встала и села у окна, где свет был самым сильным. Книга была совершенно новой, с кожаным корешком, который скрипел, когда она открывала обложку, а страницы ещё пахли машинным маслом и чернилами.

Это был медицинский учебник, а не женская энциклопедия, которая избегала бы сложных терминов, заменяя их более доступными объяснениями о беременности.

Она уже продвинулась на несколько глав, когда Феррон вернулся.

Она инстинктивно сжала книгу, но он просто наблюдал за ней.

— Когда ты в последний раз выходила на улицу? — спросил он.

Она опустила взгляд. — Я… выходила…

Она не знала, как долго некротраллы сохраняют информацию, могут ли они отслеживать течение времени. Если она солжёт, узнает ли он?

— На прошлой неделе, — сказала она.

— Нет, не была. Ты не выходила на улицу неделями .

Она уставилась в книгу, не моргая, пока слова не начали сливаться в размытые пятна. Она не хотела выходить. Не хотела видеть весну и ощущать запах пробуждающегося мира.

— Надень обувь.

Она встала, крепко прижимая книгу к груди. Он вздохнул с раздражением.

— Ты не можешь взять ее ; она весит почти пять фунтов.

Хелена лишь сжала её ещё крепче. Помимо обуви и перчаток, это была её единственная вещь.

Феррон сжал виски, словно у него мигрень.

— Никто не собирается красть твою книгу, — сказал он, словно изо всех сил пытаясь сохранять терпение. Он сделал жест по сторонам. — Кто вообще её украдёт? Если украдут, я куплю тебе новую. Оставь её.

Она осторожно положила книгу на стол, пальцы ещё на мгновение задержались на обложке, прежде чем она пошла за сапогами.

Двор наполнился жизнью с приходом весны. Повсюду пробивалась трава, а на деревьях распустились маленькие алые почки. Лианы, опутавшие дом, покрылись ярко-зелёными листьями, и их прежний мрачный вид исчез.

Это было красиво — Хелена не могла отрицать — но в каждом штрихе она чувствовала отраву.

Феррон молчал. Он просто прошёл с ней несколько кругов по двору, а потом отвёл обратно в комнату.

Когда он уже повернулся, чтобы уйти, она заставила себя заговорить.

— Феррон, — её голос дрогнул.

Он уже вышел в коридор, но замер и медленно обернулся. Его лицо было непроницаемо, взгляд — насторожен.

— Феррон, — повторила она едва слышно. Челюсть подрагивала, пальцы сжали ножку кровати, чтобы не упасть. — Я… я никогда не попрошу у тебя ничего…

Его выражение стало ледяным, и внутри неё что-то хрупко треснуло, но она продолжала.

— Ты можешь делать со мной всё, что захочешь. Я не попрошу пощады. Но, прошу… не делай этого…

Он стоял неподвижно.

— Этот… ребёнок… — выдохнула она, голос ломался. — Он будет наполовину твоим. Не позволяй им… — слова путались, срывались. — Я сделаю всё, что ты скажешь… я… я…

Ей нечего было предложить. Сердце билось слишком быстро, дыхание оборвалось, и она, хватаясь за грудь, пыталась заставить лёгкие втянуть воздух.

Глаза Феррона дрогнули, и он шагнул в комнату, тихо закрыв за собой дверь. Подойдя, он взял Хелену за плечи — почти поддерживая, пока она судорожно пыталась вдохнуть.

— Никто не причинит вреда твоему ребёнку, — сказал он, глядя ей прямо в глаза.

Она тихо всхлипнула, с облегчением выдыхая. Это были именно те слова, которые она отчаянно хотела услышать.

Опустив голову, она позволила волосам упасть вперёд, скрывая лицо.

— Правда? — прошептала она, впуская отчаяние в голос.

— С ним ничего не случится. Даю тебе слово. Успокойся.

Какая пустая клятва. Просить было бессмысленно. У него были все причины лгать — говорить всё, что угодно, лишь бы усыпить её бдительность, сделать покорной, послушной, уверенной в ложных обещаниях.

Хелена резко вырвалась, отступив назад.

— Ты скажешь что угодно, да? — её голос дрожал. — Думаю, тебе и нужно — что угодно, лишь бы “поддерживать мою среду”.

Она обхватила себя руками и опустилась на пол.

— Держись от меня подальше, — сказала она. — Я буду есть и делать зарядку только при условии, что не увижу тебя.

На следующий день она вышла во двор одна — с единственным намерением: отравить себя всем, что только возможно. Весна была подходящим временем для этого. В саду, заросшем до дикости, вполне мог где-то скрываться белый морозник — шанс был. Она ползала между клумбами, не обращая внимания на боль в руках и на царапины, обыскивая каждый уголок, но не нашла ничего ядовитого или абортивного.

Даже крокусы и подснежники, которые она была уверена, что видела раньше, исчезли — земля в тех местах была взрыхлена. Она рылась в ней пальцами, но не осталось ни единой луковицы.