Он приблизился, поцеловал её — и она позволила этому случиться. В тот момент даже не приходило в голову оттолкнуть его. Вместо этого она растаяла от тепла, исходящего от прикосновения.

Запертая в Спайрфелле, она цеплялась за любую искру доброты, за любое чувство нежности, которое могло создать её воображение.

Но это не была доброта.

Он не был добр; он просто не был жесток. Он не был таким чудовищем, каким мог бы быть.

И для разорванного разума Хелены отсутствие жестокости становилось достаточной утешительной опорой. Для её истощённого сердца этого было достаточно.

Она убежала в свою комнату, срывая испорченное платье под обвиняющим, ярким серебряным светом, и надела новые вещи, словно они могли скрыть то, что она сделала.

Она была лучше этого. Она прижала руки к груди, ногти впивались в кожу, словно она могла вгрызться в собственную решимость и втянуть её в себя.

— Прости… прости меня, Люк, — сдавленным от вины голосом .

Она не могла. Не могла этого вынести.

Она не позволит своему разуму обмануть себя, заставить желать внимания того, кто развязал войну. Его зло было неисчислимо. Всё — всё, что случилось, — было его виной. Но внутри себя она чувствовала, как постепенно разрушается, отчаянно жаждая хоть чего-то в своей жизни, что не было бы болью. Не было бы мёртвым и утраченным.

Но она не могла.

Она могла вынести предательство собственного тела — но не позволяла себе предать свой разум.

Проще было бы сломать его.

Она уставилась в окно на замкнутый внутренний двор — свой неизбежный плен. Прижала дрожащую ладонь к холодному стеклу и решётке, словно пыталась нащупать силу, которой больше не было.

Пустота.

Исчезла — как и всё остальное.

Из её груди вырвался сдавленный, отчаянный всхлип, и, откинув голову назад, она со всей силы ударилась ею о стекло и железо.

Ещё раз.

И снова.

Кровь заливала глаза, но она не останавливалась.

Чья-то рука обвилась вокруг её талии, другая сжала запястья, отрывая от окна. По стеклу потёк алый след.

Она билась, вырываясь, стараясь освободить руки, не чувствуя боли, что пронзала их. Пальцы ног цеплялись за железные прутья пола, пытаясь оттолкнуться, вырваться любой ценой.

— не надо , не надо, — прошептал ей в ухо голос Феррона.

Всё вокруг окрасилось в красное — кровь заливала лицо, затмевая взгляд, а из её горла рвался крик.Всё, что она сдерживала — вину, отчаяние, ненависть к себе — вырвалось наружу, сметая её изнутри.Она кричала, будто могла этим криком расколоть весь мир.

Она хотела, чтобы всё закончилось.

Она не могла предать всех. Люка. Лилу. Сорена. Мэтрону Пейс. Отца…

— Я не могу… — она снова рванулась, пытаясь вырваться, царапая воздух, тянулась к окну.

Его рука разжала её запястья, и ладонь легла ей на лоб.

— Нет!

Было уже поздно. Его резонанс пролился в неё. Она словно превратилась в гобелен, в котором он находил нити эмоций и выдёргивал их одну за другой.

Он не усыпил её и не парализовал — это было хуже, гораздо более унизительно. Он просто лишил её всех чувств, оставив разум метаться, пытаясь осознать происходящее.

Это было похоже на действие таблеток, только теперь он удерживал её одной лишь силой резонанса — до тех пор, пока из тела не ушло всё, что ещё могло двигаться или сопротивляться.

Силы покинули её. Она обмякла у него на руках. Кровь струилась по лицу, капала с подбородка. Когда он убрал руку, она была вся в крови. Кончиками пальцев он заживил рассечённую кожу на её лбу. Она чувствовала его резонанс глубоко в черепе.

— Лёгкий перелом, — произнёс он, и остатки боли почти исчезли, прежде чем он наконец отпустил её.

Она стояла, пустая и потерянная. Он так глубоко вырвал из неё эмоции, что попытка нащупать хоть что-то напоминала попытку дотянуться до дна колодца.

Она посмотрела на залитое кровью окно и подумала о второй попытке, но в этом не было смысла. Он просто сделал бы то же самое — снова и снова, пока от неё не осталась бы пустая оболочка. Статуя с истёртыми чертами.

Феррон повернул её к себе. Его глаза всё ещё сияли серебром.

— Почему?

Она тупо уставилась на него; в голове всё ещё пульсировала боль. По крайней мере, что-то ещё болело.

— Почему — что? — спросила она.

— Почему вдруг такая тяга зайти так далеко? — за его спиной мелькнуло движение. В комнату вошёл один из некротраллов, держа что-то в обеих руках, дверь осталась открытой. Это была пожилая женщина, но на мгновение в её облике мелькнуло нечто странно живое.

Она была не такой скованной и безжизненной, как обычно — двигалась скорее, как лич, чем как безвольный мертвец.

Под взглядом Хелены она замедлилась, движения стали снова скованными и механическими. Подойдя ближе, она принесла чашу и ткань, осторожно начала стирать кровь с лица Хелены.

— А почему бы и нет, — ответила Хелена мёртвым голосом. — Я всегда пыталась убить себя. Ты это знаешь.

Его глаза сузились.