Наедине с собой, это было… приятно — снова чувствовать себя функционирующим человеком. Хелена почти забыла, как легко существовать, когда разум и тело не предают тебя.

Она решила не тратить действие таблетки впустую и быстро двинулась по дому, размышляя о составе препарата.

Её родители занимались медициной: мать — аптекарским делом, отец — традиционной хирургией, обучавшейся в Кеме. Хелена выросла среди трав, настоек и медицинских инструментов. Формального образования у неё не было, но этого оказалось достаточно, чтобы она быстро освоила искусство целительства — к нескрываемому раздражению её духовного наставника, Фалькона Матиаса.

Однажды она попыталась объяснить ему, что принципы исцеления подчиняются тем же законам, что и любая другая медицина, сославшись на опыт родителей. Это, сказала она, как разница между ручной и алхимической металлургией: использование резонанса не меняет фундаментальных законов.

Матиас пришёл в такую ярость, что заставил её провести два дня в часовне, прозябая в покаянии за то, что она осмелилась сравнить свой «осквернённый» резонанс с Благородным Искусством.

Согласно его суровому пониманию Веры, некромантия, помимо осквернения мёртвых, нарушала естественный круговорот и законы природы, а вивимантия происходила из той же порочной формы резонанса.

Исцеление допускалось лишь в определённых пределах, поскольку считалось духовным посредничеством — актом бескорыстным и ведомым божественной волей.

Хелена так и не понимала, почему, но Институт, который в целом рассматривал науку и Веру как взаимодополняющие вещи, строго запрещал изучение вивимантии — даже в целях исцеления. Большинство целителей появлялись в отдалённых местах в горах Новис и обучались работать лишь по наитию; их успех или неудача оставались на волю Сола. Никакой «науки» в этом не было.

Хелена научилась молчать и изображать, что её необычный дар исцеления — это божественный дар, а не понимание устройства и функций человеческого тела.

Таблетка, которую Феррон заставил её проглотить, наглядно демонстрировала, что могло бы получиться, если бы исцеление признали научной дисциплиной. Казалось, в составе был компонент, сужающий сосуды — гликозид, возможно синтезированный из наперстянки. Она пыталась вспомнить, не заметила ли она признаков минеральных кислот, и, может быть, …

— Ужасные, не так ли ? — раздался голос Аурелии из фойе, доносившийся по коридорам. — Сначала они были внутри, но неважно, сколько их бы не мыли — воняют всё равно. Я сказала Каину, что подожгу их, если они ещё хотя бы день пробудут в доме.

— Он не хочет дать тебе новых ? — донёсся мужской голос.

— Нет, — прозвучало в ответ в манере капризного человека. — Я просила и просила, но это же Центр, так что мы должны их держать. У всех остальных постоянно новые троллы, а Каин никогда не хочет менять своих. И вот он наконец приводит новых, а там такие мерзкие вещи.г

— Наверное, для пленницы, — предположил голос.

— Конечно, — раздражённо ответила Аурелия. — Весь дом перевернули из-за неё. Посмотри на перила — фойе теперь похоже на гигантскую птичью клетку, но Каин настаивает, чтобы всё оставалось так. Он сорвёт мне голову, если я хоть дверь оставлю открытой, а некротраллы никогда не появляются, когда они мне нужны. Так стыдно. Я видела Лотту Дюран на днях. Её муж сразу берёт для неё новых некротраллов, как только старые становятся некрасивыми. Пусть сама их выбирает и всё такое. Они делают всё, что она скажет. Иногда даже ужасные вещи — так забавно. Одна из тех девочек подпалила новый шёлк Лотты, и тебе бы увидеть , что Лотта заставила остальных сделать. От одной только мысли мурашки по коже. Я как-то хотела наказать одну из своих, и Каин пришёл, говорит, они его, и если я хочу кого-то мучить, мне самой придётся создавать своих… Ну, если бы я могла.

Хелена последовала на голос Аурелии и обнаружила, что фойе с тех пор, как она видела его в последний раз, полностью изменилось. Перила были переделаны в железные решётки, тянущиеся до самого потолка, — теперь невозможно было спрыгнуть ни с лестницы, ни с верхних площадок. Феррон явно не собирался рисковать.

Внизу Аурелия и её спутник вошли в соседнюю комнату, продолжая жаловаться друг другу, какой Феррон несправедливый и бесчувственный муж.

С третьего этажа детали уробороса, выгравированного на полу фойе, были видны особенно отчётливо, даже сквозь прутья: Хелена разглядывала крылья, шипы, клыки и гладкое тело, свёрнутое в круг, в тот момент, когда оно пожирало само себя.

На следующее утро Хелена лежала, прижатая к матрасу, будто на грудь ей обрушили каменную глыбу. Волна отчаяния, скорби и ярости — всех чувств, которых она не могла испытать накануне, — вернулась с удвоенной силой, такой тяжестью, что ей было трудно дышать.

Краткий передых сделал всё только хуже: мгновенное облегчение подчеркнуло, насколько невыносим был этот груз. Она чувствовала, как внутри что-то рушится.