Он взъерошил густую шерсть.

— Подойди, познакомься с ней, теперь она будет паинькой. — Он поманил Хелену. Взял её за руку и дал Амарис обнюхать ладонь. Зубы у химеры всё ещё были обнажены, но хвост медленно закачался, а крылья чуть расслабились. Каин направил руку Хелены, заставляя её запустить пальцы в густую шерсть и почесать зверя за огромным настороженным ухом.

Хелена чувствовала на себе его взгляд, пока осторожно пускала в зверя свой резонанс. Амарис дрогнула всем телом, но не двинулась и не зарычала.

Хелена чувствовала, насколько Амарис собрана наспех и насильно, как кости и ткани, не предназначенные для такого соединения, всё равно были сшиты вместе. В отличие от химер, которых она исследовала в своей лаборатории, здесь было ясно: кто-то пытался исправить избыточные дефекты, правильно соединить мышцы, сгладить сращения костей и неверно схваченные связки, отключить нервы, причинявшие одну только боль.

Она попыталась представить это чудовище щенком, жеребёнком, птенцом. Невинным, юным, а потом...

Боль и увечье.

Конечно химеры были свирепыми. Как можно пережить столько боли и не научиться только кусать?

— Ты проделал с ней поразительную работу, — сказала она, и во рту у неё пересохло. — Так ты и научился лечить?

— Пожалуй, это действительно была неплохая практика.

Он посмотрел на город, расстилавшийся внизу сверкающей короной. Лумития ещё не взошла, и целые участки Восточного острова лежали во тьме, но Алхимическая Башня поднималась над всем, а её маяк горел неугасимо.

— Нам пора. Уже достаточно темно, чтобы лететь и не попасться на глаза.

ГЛАДИТЬ АМАРИС БЫЛО ОДНО. СЕСТЬ НА НЕЁ верхом — совсем другое. Хелена была уверена, что этот волк, если захочет, перекусит её пополам. Пока Каин стоял у головы Амарис и почёсывал ей уши, Хелена вцепилась в кожаную сбрую и полезла наверх.

Это заняло у неё до смешного много времени, словно пришлось карабкаться на шерстяную гору. Она боялась заехать Амарис коленом или локтем и никак не могла найти удобную опору. Каин вскочил сзади одним лёгким движением.

Он едва успел сесть, как Амарис уже спрыгнула с крыши.

Они рухнули камнем вниз, а потом огромные крылья распахнулись, поймали воздух и понесли их вверх.

Каин поднял Амарис так высоко, что воздух истончился. Они держались подальше от города и башен, летели вдоль гор, пока не добрались до дамбы. Амарис резко заложила вираж, так стремительно, что Аутпост размазался перед глазами, а ветер от её крыльев затарахтел стёклами, когда они пронеслись мимо. Приземлились они на одной из фабрик, у которой была большая открытая крыша.

Ноги едва держали Хелену, когда она съехала вниз; она с отчаянным облегчением почувствовала под собой твёрдую землю и окончательно убедилась, что человек летать не должен и что это само по себе уже мерзость против природы. Она постаралась выглядеть благодарной, а не зеленоватой, и поспешила убраться подальше от химеры.

Каин пошёл следом. Теперь, когда знакомство с Амарис и сам перелёт остались позади, в его глазах снова стояло совершенно явное недовольство, будто он ещё не до конца смирился с тем, что отпускает её обратно в Штаб-квартиру.

Хелена сделала вид, что ничего не замечает, и направилась к воротам, но это только ещё сильнее испортило ему настроение. Наконец она остановилась. — Что такое?

— Не уходи, — тихо сказал он.

— Ты же знаешь, что я должна.

Он покачал головой. — Нет, не знаю. Им на тебя наплевать.

Слова ударили по ней, как по обнажённому нерву. Боль загудела внутри. Раньше она бы это отрицала, потому что там был Люк, а Люк никогда бы от неё не отвернулся, но теперь это уже не было правдой.

И всё же она осталась непреклонна. Покачала головой. — Мы не можем позволить Бессмертным победить. Слишком многое поставлено на карту. Я должна быть там, где могу принести пользу.

К обиде у него примешалась ярость. — Нет, не должна. Неважно, сколько раз ты переломаешь себя, богам всё равно. Никакой награды не будет. Это, — он резко выбросил руку, указывая на город, горы и чёрное небо, на которое уже лилась Лумития, — бездна. Мы уже в ней. Ничто ничего не значит. Ни жертва, ни боль, вселенной всё равно.

— Ты ошибаешься, — сказала она.

Он открыл было рот, чтобы спорить дальше, привести бесконечный список доказательств того, насколько мир холоден и безразличен, но ей не нужно было этого объяснять.

— Ты ошибаешься, потому что я — часть вселенной, — сказала она. — Крошечная, да, может быть, никогда не важная и уж точно не математически значимая, но всё равно часть. Ни ты, ни я не существуем отдельно от неё. Никто не существует. Для меня имеют значение все, кто умер, все, кто ещё умрёт, и все, кто страдает. Пока я существую, мне всегда будет не всё равно. А значит, хотя бы одной части вселенной не всё равно тоже. — Она улыбнулась ему. — Разве от этого всё не становится хоть немного светлее?

На его лице появилось почти отчаяние.