— Я серьёзно. — Она простерилизовала руки. — Так что пить сегодня — наверное, даже к лучшему.

Начав с левого плеча, она прижала два пальца совсем близко к одному из разрезов. Он напрягся, но прошло уже много времени с тех пор, как он в последний раз вздрагивал от её прикосновений.

Края раны выглядели так, будто её только что нанесли. Воздействие люмития было слабее из-за Затишья.

Исходя из того, как он регенерировал после потери руки, она предполагала, что с помощью вивимантии сможет направить его регенерацию обратно в нужное русло, но действовать нужно было предельно осторожно. Ошибись — и он застрянет с этим навсегда.

Она покрыла участки, где пока не работала, толстым слоем опийной мази для наружного применения.

— Готов?

Он кивнул.

Она начала с небольшого сегмента в том месте, где титано-лумитиевый сплав был вплавлен в кость, наращивая ровно столько ткани, чтобы закрыть разрез поверх металла. Не слишком много рубца, но и не слишком мало.

Как только ткань сформировалась, она осталась живой. Регенеративные способности Феррона наконец стали достаточно сильны, чтобы выдерживать энергию массива.

Она заставила его полностью вращать, вытягивать, выгибать и растягивать плечо. Другие разрезы тут же начали кровить. Хелена невольно поморщилась.

Новая рубцовая ткань тянулась, грозясь разойтись. Она попыталась изменить её состав, чтобы сделать её эластичнее, но регенерация упёрлась.

Ей пришлось взять скальпель и срезать эту ткань, и, как она и боялась, она тут же начала нарастать снова. Пришлось собственным резонансом подавлять его регенерацию, пока она разрезала уже заживший участок и начинала заново.

Каин не произнёс ни слова, но дышал поверхностно, а его резонанс гудел в воздухе.

Когда она закончила с первой точкой массива, люмитий там больше почти не ощущался — словно он полностью вобрал его в себя.

Вторую точку она тоже сумела закрыть, и только тогда Каин наконец сдался.

— Мне нужна минута. — Голос у него дрожал, когда он поднялся и подошёл к бару. Схватил первую попавшуюся бутылку и начал пить прямо из горлышка.

Она вытерла лоб тряпицей и лишь тогда поняла, как сильно у неё самой колотится сердце.

Каин вернулся, сжимая одну бутылку за горлышко, а ещё две — продев между пальцами другой руки, рухнул обратно на стул и уткнулся лбом в спинку.

Он пил без остановки до конца ночи, и вокруг него вскоре выросла целая россыпь пустых бутылок. Такого количества алкоголя большинству людей хватило бы, чтобы умереть. У Хелены начали сводить руки. И всякий раз, когда ей приходилось останавливаться, чтобы размять пальцы и заставить их снова слушаться, Каин уходил за новой бутылкой.

Когда всё наконец закончилось, она стёрла остатки крови и нанесла мазь на медной основе.

Шрамы были ярко-красными, раздражёнными, но теперь все разрезы наконец были закрыты.

— Всё. — У неё кружилась голова, словно она стояла высоко в горах, где воздух стал слишком тонким.

Каин ничего не ответил, только допил бутылку, которую держал в руке.

Она отвернулась, поморщившись при виде беспорядка: пропитанное кровью бельё и грязные инструменты. Даже после открытия портов бинтов у них всегда не хватало.

Она начала оттирать инструменты и убирать всё обратно в сумку. Когда обернулась, Каин уже стоял. Плечи его двигались, перекатывались, словно он заново учился пользоваться собственным телом. Сначала движения были маленькими, но быстро стали всё шире, пока он не вскинул руки над головой, выгнув спину, как натянутый лук. Из него вырвался стон такой откровенной, почти неприличной облегчённости, что у Хелены по нервам пробежал ответный ток.

Потом руки его опустились вдоль тела, он глубоко вдохнул, плечи всё ещё вращались, и низко, с дрожью, выдохнул — так, что Хелена будто почувствовала это внутри себя.

Она вскинула сумку, голова кружилась от усталости и облегчения. — Ну, тогда я пойду.

Он тут же развернулся. Глаза у него были тёмные, но в них стоял тот самый серебристый блеск, который она уже замечала прежде.

Двигался он теперь свободно и лениво — как раньше, только теперь совсем не походил на того мальчика, каким был ещё несколько месяцев назад. Не только из-за серебряных нитей у висков и не только потому, что боль выжгла с лица всё мягкое, заменив это жёсткой неподвижностью. Он словно постарел, будто тело сделало скачок во времени.

— И чего ты так торопишься уйти? — спросил он.

Она почувствовала себя загнанным зверем. Только сейчас поняла, насколько привыкла к его ране, к тому, как много сил у него уходило просто на то, чтобы терпеть боль.

Теперь всё его внимание обрушилось на неё, обжигающе полное.

— Тебя кто-то ждёт? — спросил он, когда она попыталась бочком продвинуться к двери.

Вопрос застал её врасплох. Она моргнула, и в горле поднялся ком.

— Нет, — сказала она.