— Я знаю, тебе уже гораздо лучше, но в ближайшие несколько дней всё равно надо быть осторожным, — сказала она между глотками. — Мне кажется, я всё сделала правильно и рубцовая ткань не разойдётся, но когда Затишье закончится, всё может измениться. Если почувствуешь хоть что-то странное, позови меня. Я могу продолжать приходить и проверять.

Он покачал головой, будто не веря. — Есть вообще кто-то, за кого ты не чувствуешь себя ответственной?

Она отвела глаза, пытаясь заглушить в голове голос Люка, называвший её выборы лёгким путём. — Это моя работа, — тихо сказала она.

— Спасибо, Марино.

Она сглотнула и подняла на него взгляд. — Всё ещё не Хелена?

Он выдохнул, избегая её глаз.

— Хелена. — Он произнёс это медленно, растягивая имя, словно пробовал его на вкус.

Она улыбнулась ему. — Видишь? Не так уж трудно.

Он смотрел на неё, так и не улыбнувшись в ответ, и она старалась не отвлекаться, но он сидел слишком близко и всё ещё без рубашки. Взгляд у неё невольно всё время соскальзывал вниз. Она честно пыталась не пялиться, но обычно, если она видела людей без одежды, это значило, что они умирают.

А он был до невозможности живым.

Дышать стало труднее. Она резко отвела глаза, не желая снова услышать, что глазеет, но, похоже, в этот раз он ничего не заметил. Он всё так же изучал её.

Она не могла понять, насколько сильно он пьян, зато сама начинала чувствовать себя очень пьяной. Голова тяжелела, и её почти непреодолимо тянуло одновременно смеяться и плакать.

— Тебе стоит надеть рубашку, — сказала она, и голос предательски подпрыгнул. — Ты, наверное, замёрз.

Прежде чем она успела моргнуть, её рука уже оказалась в его ладони, а он прижал её пальцы к своей груди.

— Я похож на замёрзшего?

Она молча покачала головой, потеряв дар речи от тепла его кожи под своей ладонью. Теперь он больше не вздрагивал от её прикосновений, наоборот, словно сам подавался к ним.

— Можешь проверить резонансом, если мне не веришь.

По спине у неё пробежала дрожь.

— Пожалуй, с тобой всё в порядке, — сказала она, и её пальцы скользнули по его коже.

Он вдохнул неровно, и она почувствовала эту дрожь под своей ладонью. Его рука всё ещё лежала поверх её руки, но уже не удерживала её там силой.

Она подняла глаза и вдруг поняла, что считает его красивым.

Раньше он был слишком молодым и слишком ядовитым, как только что вылупившаяся гадюка, бросающаяся на всё, что движется. Потом — исхудавшим, умирающим, вечно искажённым яростью.

Теперь в нём появилась какая-то неподвижность. Черты лица налились, стали полнее. Серебристо-белые нити в тёмных волосах делали его на вид даже старше неё.

Та холодность, с которой он у неё всегда ассоциировался, казалась теперь далёким воспоминанием; кожа у него была тёплая, и дыхание, касавшееся её щеки, тоже было тёплым. Пьяная, чувствуя под пальцами его сердцебиение, она уже не могла вспомнить, когда именно перестала его бояться.

— Должен признаться, — сказал он тихо, будто поверяя ей тайну, — если бы мне кто-то сказал, что ты станешь такой красивой, я бы ни за что к тебе не приблизился. Когда я увидел тебя снова, это застало меня врасплох.

Она нахмурилась, не понимая.

— Ты как роза на кладбище, — сказал он, и губы его искривились в горькой улыбке. — Интересно, какой ты могла бы стать, если бы не война.

— Я... никогда об этом не думала.

Он кивнул. — Это меня не удивляет. — Он потянулся и поймал выбившийся локон у неё за ухом. — Я помню твои волосы. Они всё такие же?

Она вспыхнула. Надо же, именно это он запомнил.

— К сожалению, — сказала она.

— Значит, как и ты, — сказал он, наматывая локон себе на палец, — застряла на месте, но где-то в глубине всё та же.

Она уставилась на него, потрясённая этими словами, и тут слёзы сами выступили у неё на глазах и покатились по щекам. Его глаза расширились.

— Боги, Марино, только не плачь, — торопливо сказал он.

— Прости, — сказала она, высвобождая руку и вытирая лицо. — Я просто... очень пьяная.

Мгновение рассеялось, как туман под солнцем. Она несколько раз вытерла глаза, внезапно ощущая себя совсем без кожи.

Когда она снова посмотрела на него, он уже отвёл взгляд, а брови у него были сведены.

Она ещё никогда не видела его таким непринуждённо выразительным. И сидя рядом, вдруг почувствовала, будто впервые видит настоящего Каина. Сначала на лице у него была такая печаль, что у неё сжалось сердце; но пока она смотрела, глаза его пустели, наполняясь горечью, и тьма снова расползалась по лицу.

Она потянулась к нему, сама не вполне понимая, что делает, просто желая вытянуть его обратно оттуда, куда уносили мысли. Она взяла его левую руку в свои, и когда он не воспротивился, провела большими пальцами по ладони вверх, пока его пальцы не дрогнули, а потом начала мягко разминать кисть от запястья к кончикам пальцев.

— Почему ты это делаешь? — спросил он через минуту.

— Мой отец всегда так делал для меня, — сказала она, не поднимая глаз. — Говорил, что алхимики похожи на хирургов, а значит, мы должны беречь руки.

— Но почему ты делаешь это для меня?