Хелена вдохнула, надеясь, что за принесённую весть не убивают вестника. — По моей теории, инъекции должны были создать внутреннюю помеху резонансу Геттлих. Поместив микрочастицы в тело рядом с мозгом и руками, они, вероятно, рассчитывали затуманить её способность ощущать металл вне собственного тела. Судя по количеству уколов, они продолжали вводить дозы, пока она окончательно не утратила способность резонировать, но к тому моменту объём металла уже стал токсичным.

— Каковы шансы, что у них получилось? — спросил своим низким голосом Альторн.

— Я не могу сказать, — ответила Хелена.

— Лично я хотел бы понять, — вступил Фалкон Матиас, сидевший рядом с Илвой, — какова вообще цель подобного эксперимента. Какой прок им от подавленного резонанса?

— Не знаю.

— Ты вивимант, — многозначительно напомнил он. — Наверняка у тебя есть хотя бы предположение, чем это могло бы быть полезно для вашего рода.

Люк, до того сидевший обмякший после того, как Альторн окончательно отклонил идею штурма лаборатории, вдруг резко выпрямился. — Это ещё что должно значить?

Матиас чавкнул языком и прижал платок к узким ноздрям. — Это уместный вопрос. Целительница Марино, — титул прозвучал у него как оскорбление, — обладает теми же способностями, что и те, кто стоит за этим. Поэтому ей могли бы прийти в голову соображения, которые не пришли бы никому из нас.

В глазах Люка опасно полыхнуло. — Хелена — целительница. Она посвятила жизнь нашему делу. Она так же преданна, как любой здесь. И она ничем не похожа на тех, кто это сделал.

Вместо ответа Люку Фалкон Матиас снова посмотрел на Хелену. — Целительница Марино, до этого вскрытия вы ведь проводили трансмутационное рассечение, верно?

Хелена кивнула, пальцы в перчатках непроизвольно разжались и снова сжались. — По требованию Совета...

— Это был вопрос, на который требуется «да» или «нет», — резко сказал Матиас.

— Да.

— И во время этого рассечения вы использовали трансмутационные способности, чтобы исследовать и обратить создание химеры так, как не смог бы ни один другой медик, верно?

— Мне было велено...

— Да или нет?

— Да.

Матиас торжествующе повернулся обратно к Люку. — Тогда мой вопрос остаётся в силе. Целительница Марино, как вивимант, чем, по-вашему, могут быть полезны люди с подавленной алхимией?

Комната исчезла у неё из виду, и перед глазами осталась только Геттлих, распластанная и разрезанная, с серо-лиловой кожей вокруг следов инъекций, с проколами от шприцов, и собственное подсознание Хелены, которое, несмотря ни на что, уже раскладывало по полочкам методику, пытаясь понять замысел и технику, не умея не замечать возможных улучшений, потому что именно так её учили видеть любую алхимию. Даже пытку.

Если бы она озвучила эти догадки, это стало бы доказательством того, кто она такая. Если бы отказалась — возможно, поставила бы Вечное Пламя под угрозу, скрыв жизненно важную информацию.

— Это удобно для контроля над пленными, — сказал Кроутер прежде, чем она успела ответить, — или же они могут пытаться превратить это в оружие. Или использовать для облегчения контроля над человеческими объектами во время экспериментов. Вариантов множество, Фалкон.

Матиас метнул в сторону Кроутера ядовитый взгляд. В зале зашептались. Кроутер почти никогда не говорил на собраниях.

Хелена неловко кивнула. — У подавления алхимии действительно может быть множество применений, но на данный момент нет никаких доказательств, что они нашли надёжный способ это делать. Есть только доказательство, что они пытаются.

— Следует готовиться к такой возможности, но не распространять эту информацию среди широких масс, — сказала Илва. — Нам не нужно сеять страх из-за того, что, возможно, никогда не произойдёт. И Матиас. — Она властно повернулась к Фалкону. — Должна ли я напомнить Совету, что работа и титул Целительницы Марино благословлены как Верой, так и принципатом?

Матиас с кислым видом кивнул, и Хелена вернулась на место.

То, что Фалкон Матиас хочет удалить Хелену из Вечного Пламени, а возможно, и из самого Сопротивления, было одновременно и неудивительным, и очевидным. С появлением новых учениц-целительниц Хелена перестала быть той незаменимостью, какой была раньше. Люк, вероятно, и оставался единственным, что мешало это сделать.

Совет должен был состоять из пяти равных голосов, но влияние Люка было сильнее, чем у остальных четверых вместе взятых. Они могли его переспорить, но ни разу не решились открыто наложить на него вето.

Им было проще держать его в неведении.

У Люка было непреодолимое чувство правильного и неправильного, и все его решения определялись совестью, но именно поэтому его постоянно исключали из множества обсуждений Совета, мягко подталкивая проводить время на передовой, где выбор не требовал такой тонкой политики.